Кукла

«сожги меня прямо здесь - пусть горит моё больное тело. люди будут свои руки греть; а я буду петь...»

      Через несколько часов я осознала, что помощь Евы пошла мне на пользу. Мы не просто подобрали наряд на вечер; это была настоящая трансформация. В спа-салоне, окруженная ароматами масел и нежными звуками музыки, я на время забыла о своих тревогах. Проблемы, которые, казалось, вот-вот навалятся на меня, отступили на задний план, как неумолимые тени, уступающие место яркому свету.       Стыд за то, что потратила деньги подруги, всё же терзали меня. Хотя Ева сама предложила их мне с лёгкой руки, я не могла избавиться от чувства вины. Она выбрала для меня платье с открытыми плечами — и я не могла ей возразить. Её убедительные аргументы были как терапия: она знала, как заставить меня поверить в себя, как окутать уверенность вокруг меня, словно мягкий шарф в холодный день.       Я представляла себя Золушкой, которая вот-вот превратится в роковую красотку. Ева взмахнула своей волшебной палочкой, и я увидела в зеркале отражение, которое едва ли могла узнать. Кошачьи стрелки подчеркивали мои блеклые глаза, а персиковые румяна добавляли естественности, выделяя молочные щеки, которые каким-то образом успели вырасти почти за неделю. Я смотрела на себя с недоумением и восторгом — была ли это действительно я?       Каблуки, на которые я решилась надеть впервые за долгое время, казались мне мукой. Редкие выходы в свет или выпускной — вот и всё моё знакомство с этими ходулями. Но когда я встретила Витю, его реакция стоила всех усилий. Он открыл рот от удивления, глядя на меня в этом наряде. Я старалась не переборщить с макияжем: минимум косметики, чтобы при дружеских объятиях не оставить на его одежде следы своего лица и накладных ресниц.       В тот момент я чувствовала себя не только красивой, но и сильной. Словно все мои страхи и неуверенности растворились в воздухе. Я была готова встретить вечер с открытым сердцем и улыбкой на лице, зная, что рядом со мной есть подруга, способная сделать из серой мышки настоящую принцессу.       — Ты такая хрупкая в этом наряде. Романтичная, маленькая, словно принцесса, — произнес Вик, и его слова, как легкий ветерок, коснулись моего сердца. Я не могла сдержать улыбку, которая распустилась на моем лице, словно цветок под солнечными лучами. В этот миг мои щеки окрасились в нежный розовый цвет, и я, смущенная, закрыла глаза, пряча свои эмоции за ладонями, которые горели от стыда.       Эфка, моя верная подруга, мечтала о том, чтобы я шагала по улице на шпильках, словно модель на подиуме. Но после моего третьего падения она поняла: научить меня ходить на каблуках — задача более сложная, чем заставить обезьяну курить. Так мы пришли к компромиссу — балетки.       — Надеюсь, что я не утомил тебя своими разговорами. Просто не могу молчать рядом с такой красавицей, прости, — снова произнес он, и от его слов мне стало ещё теплее. Льстить мне было приятно, хоть это и звучало так игриво, словно он шутил над моими чувствами.       На протяжении всего нашего променада Вик не отводил от меня взгляда. Его пестрящие любопытством глаза скользили по моему наряду, изучая каждую деталь — от легких складок платья до изящного движения рук. Это внимание было для меня словно бальзам на душу. Да, возможно, оно было мимолетным и вскоре исчезнет, как утренний туман, но в этот момент я чувствовала себя уверенной и красивой. В глазах загорался блеск, а в душе зарождалось тепло.       Парень неожиданно купил мне шоколадное мороженое. Я остановилась в недоумении: как он мог угадать с вкусом? Неужели он на самом деле волшебник из Хогвартса или просто умеет читать мысли девушек? Но нет, ответ оказался проще: это была просто Эфка — та ещё болтушка, делившаяся со всеми секретами о моих предпочтениях. И даже если это было так, мне было приятно осознавать, что кто-то интересуется мной.       — Знаешь, я давно никуда не выбиралась, а с тобой я наконец-то смогла отвлечься от… всякого. Ты не оставляешь мне выбора, придется сходить с тобой на еще парочку таких прогулок, — да, я позволила себе быть кокеткой, позволила себе отвлечься. Для чего еще тогда дана юность, молодость?  Да, я хочу побыть немного безрассудной и увлеченной одновременно. Парень вдруг посмотрел на меня, вновь широко улыбаясь, и обнял на прощание. Этот мимолетный, невинный жест заставил мое сердце биться в ритме, который я не слышала уже давно или, быть может, никогда?       Мы и вправду провели время, сотканное из чистой, незамутненной радости. Прогулялись по набережной, где воздух смывал усталость, покормили уток на озере, наблюдая за их суетливой дракой за каждый кусочек хлеба. Мы даже удостоились комплиментов от пары местных бабушек, которые, прищурившись, одобрительно отметили, какие мы хорошенькие и как здорово смотримся вместе. В конце этой идиллии парень припомнил мне эти слова, и из меня вырвалась неконтролируемая смешинка.       — Спасибо тебе, Кира, — его пальцы едва коснулись моей руки, словно боясь обжечься, а затем он поспешно отпрянул. — Спокойной ночи.       Ну да, кому-то, может, и спокойной ночи, а кому-то – отчет о том, ну-шо-как-прошло-свидание. Мой внутренний рассказчик уже готовился к премьере.       — До встречи, — я помахала парню рукой и, дождавшись, пока его силуэт не растворится за углом дома, с довольным видом поплелась к входной двери подъезда. В голове уже рисовалась картина: Эфка, моя верная подруга и самый суровый критик, сейчас возьмет попкорн, усядется поудобнее на диване и будет с упоением слушать мой пересказ. А после, я уверена, она непременно расплюется в разные стороны, заявив, что все прошло «скучно и обыденно», и что мне пора бы уже обзавестись хоть каким-то настоящим мужиком!       В сумерках, что опустились на город, словно шелковый платок, я потеряла счет времени. Мир вокруг превратился в акварельный размыв, где реальность смешивалась с грезами. Его губы, еще недавно такие нежные, теперь казались частью этого прекрасного, тающего вечера. И вдруг, как резкий удар молота, из тишины вырвался голос. Грубый, словно шершавая кора дерева, он впился в слух, выдергивая меня из сладкого забытья.       — Вроде бы не дети, а целуетесь как школьники. Хотя, о чем это я? Сейчас школота еще похлеще вас ведет себя на улице.       Я обернулась, сердце забилось как пойманная птица. Передо мной стоял он. Черныш. Имя, что всегда вырывалось из моих уст как шипение змеи, как приговор.       — Черныш… – прошептала я, чувствуя, как лицо мое искажается. Кулаки сжались, ногти впились в ладони.       — Во-первых, я бы попросил называть меня папочкой, – его голос стал еще ядовитее. – А во-вторых, думай своей головой перед тем, как сбегать от матери. Молодец, показала себя, еще и Ингу довела до нервного срыва. Между прочим, она переживает, на минуточку. Но куда ж тебе до ее проблем? Лишь бы шляться со всякими сопляками. Как он смел? Как смел он втаптывать меня в грязь, словно я ничтожество?       — Я бы тоже попросила… – начала я, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства.       — Еще чего, тебя никто не спрашивал, – оборвал он меня. – С такими, как ты, у меня разговор короткий. Построила из себя плаксивую девочку, но нужно возвращаться домой, ты ей нужна, дура.       Я открыла рот, чтобы вновь возразить, но он снова перебил:       — Рот закрой, кишки простудишь.       Слова упали, как бетонные плиты: без формы, без оправдания, с явной целью — придавить, заглушить, согнуть. Я стояла лицом к лицу с тише не сужавшимся, а обострённым воздухом между нами и не понимала сначала, почему в груди щелкнуло — то ли от обиды, то ли от внезапного понимания, как легко человеком распоряжаются словами. Он говорил не столько мне, сколько правилу, которое живёт вне нас: «я имею право», — и голос его был этим правом.       Мой рот открылся, уже готовый к ответу; упрямство горит в тех, кто много раз был вынужден молчать. Но его брошенная фраза — не просто приказ — это попытка цивилизовать грубость, спрятать её за шутливой жестокостью. Слово — лезвие, шутка — бинт. Мне стало ясно, что в этих коротких фразах скрыта не спонтанная злость, а индустрия подавления: наученные модели общения, где грубость маскируется заботой, где унижение упаковано в «шутку», где «дура» звучит как диагноз, а не как оскорбление.       Я еще держала в руках последние остатки аргумента, ту ниточку, которую пыталась вытянуть из себя, но ответом было не слово, а движение: Черныш подбежал, как будто это была игра, и закинул меня к себе на плечо. Мир на секунду перевернулся: небесная гладь пролетела над моим лицом, балетки зашуршали по асфальту, и я почувствовала, как кто‑то держит моё тело, как вещь, лишённую права на «нет».       Я пыталась убежать, вырваться, кричать, но мои крики не пробивались сквозь плотный слой равнодушия. Рядом люди делали вид, что не замечают; кто‑то отвёл взгляд, кто‑то задержал телефон — действительность, где чужое насилие удобнее проигнорировать, чем вмешаться. Меня втолкнули в машину, двери рыкнули и захлопнулись — звук, похожий на запирание еще одной возможности быть услышанной. Металл и кожа, запах бензина, тупая вибрация двигателя; в салоне было слышно только глухое жужжание, как будто мир заговорил через фильтр безмолвия.       В машине, усевшись на заднее сиденье, я отвернулась к окну. Мир за стеклом стал размытым пятном, таким же, как и мое будущее. Слезы, словно прорвавшие плотину, продолжали щипать глаза. Что скажет мама, увидев меня, блудную дочь, на пороге дома?       Картины мелькали в голове, одна страшнее другой. Может, она схватится за ремень, как когда-то в детстве, когда я была маленькой и непослушной? Или же просто махнет рукой, окинув меня презрительным взглядом, полным разочарования. А вдруг, она уже успела выкинуть мои вещи, словно ненужный хлам, или же собрала их в чемодан, поставив его у двери, как символ моего изгнания.       Миллион предположений, словно стая воронья, кружили над моей головой, не давая покоя.       Одно я знала точно: она не бросится мне на шею, не станет гладить по голове, целуя мокрые от слез щеки. Не назовет меня Кирушей, как это делал отец. Его тепло, его ласка – они остались в другом времени, в другом измерении.       Особенно мучительным было желание понять, что же ею движет. Что победит в конечном итоге: холодный разум, диктующий правила, или же горячая, пульсирующая душа? Уйти или остаться.       Перед каждым отъездом, она всегда целовала меня на прощание. Долго-долго обнимала, стоя на коленях передо мной, уткнувшись головой мне в шею. В эти моменты я всегда надеялась, что, может быть, она не уедет. Что просто вернется, снова бросится ко мне с объятиями. Но она всегда уходила, обещая, что ненадолго, что обязательно вернется и заберет меня из всей этой суеты.       Привкус ее поцелуев был мне холоден, а сама мама… она пахла разлукой, когда закрывала перед моим носом дверь. И этот запах, этот холод, казалось, навсегда застряли в моей памяти, предвещая новую, неизвестную разлуку.       Тишина. Она была оглушительнее любого крика. Я влетела в дом, сердце мое билось в диком ритме, словно птица, пытающаяся вырваться из клетки. Имена мамы, выкрикнутые мной, казалось, растворялись в пустых комнатах, не находя отклика. Только пустота, такая же звенящая, как звон разбитого стекла, разъедала мою грудь, там, где еще недавно трепетало готовое любить сердце.       — Нет ее. Она уехала, снова проект, — грубый голос, чужой, прорезал тишину, как тупой нож. Новоиспеченный отчим. Я смотрела на него, и мне казалось, что вся его сущность — это насмешка над самой жизнью, над моими чувствами.       — Зачем ты соврал мне? С такими вещами не шутят, а вдруг с ней и вправду… — слова застревали в горле, пропитанные паникой.       — Что-то случится? Да брось, ты не особо переживала о матери, когда сбежала к подружке, а сейчас прямо ангел во плоти. Спинка не чешется? Крылышки не растут? — он издевался, издевался жестоко, словно я была марионеткой, которую можно сломать одним движением. Его взгляд, полный ненависти, пронзал меня, словно сотни игл. — Ты же как кукла. Тебя так легко сломать сейчас. Ветру достаточно подуть, и ты разобьешься о скалы, маленькая дешёвка.       Откуда такая ненависть? Не презрение, но еще не желание убить. Какой-то странный, извращенный интерес, подогретый злобой.       — Я не потерплю такого к себе отношения, — мой голос, к моему удивлению, звучал твердо. - Может, я была не права. Может, говорила громкие слова, но, чтобы вот так нагло опускать меня в моем же доме? Не много ли ты на себя берешь, папочка? — собственное имя, сказанное с такой горечью, резануло слух.       — Пойми наконец. Твоя мать хочет быть счастливой, ты даже не дала ей возможности все объяснить, а она так переживала за тебя, — знакомые слова, знакомый прием. Давить на жалость.       — Не нужно было опускать отца в моих глазах, чтобы возвысить свою персону передо мной, – я не могла остановиться. — Мама даже не смогла меня найти, она…       — Она позвонила твоей подруге, и та в сердцах рассказала о том, что ты отсиживаешься у неё. Можешь ещё на Исаеву обидеться, но тогда у тебя совсем не останется друзей, поэтому я просто хочу, чтобы ты приняла все так, как есть. Не пытайся ничего изменить, мне дорога твоя мать, и тебе придется сильно постараться, чтобы это понять, — какие нравоучительные речи. Он уже собирался уходить, но что-то остановило меня. Желание напоследок ранить, впиться ядовитым словом.       — Не может быть чувств у человека, который меняет себе студенток каждый семестр — прошептала я. Мужчина обернулся. Я видела, как судорожно заходили мышцы на его спине, как дернулась голубоватая венка на белоснежной шее, как расширились зрачки. В его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видела — страх, подкрепленный злостью.       — Здесь мы равны, но… наши конфликты с тобой всегда наблюдали твои одногруппники. И если ты попытаешься заявить о моих связях с Архаровой в администрацию, то горячо пожалеешь, девочка. Не думаю, что тебя послушают, я легко смогу всех подговорить, и ты станешь жалкой в глазах всего института, — он говорил, а его слова, казалось, обволакивали меня, как удушливый туман. — Как тебе и не стыдно, я ведь такой отзывчивый, добрый, а ты постоянно нарывалась, дабы позлить меня. Можно признать тебя сумасшедшей, невменяемой или же… – его глаза заблестели, посмотрели в мои, — влюбленной в меня. Это обычное дело, поэтому предлагаю тебе со мной ладить. Тем более с Архаровой у меня ничего нет, а то была минутная слабость, да и столько времени с тех пор прошло. Точно никто не поверит. И да, с завтрашнего дня нужно возобновить занятия, а то в новом учебном году опять глаза будут как у бешеной коровы.       Я смотрела на него, и в груди моей что-то оборвалось. Его слова, его угрозы, его попытка перевернуть все с ног на голову… Всё это было таким отвратительным, таким жалким. Но в то же время, в этой жалкости была какая-то пугающая сила.       — Вот ушлепок, — прошипела я, глядя, как он, словно король, развалился в кресле.       — Ты что-то сказала, дочурка? — его голос, слащавый и приторный, как перезревший фруктовый компот, заставил меня содрогнуться.       — Нет, папочка, — я растянула губы в улыбке, чувствуя, как сглатываю ком в горле, пытаясь в очередной раз не выплюнуть ему в лицо все то, о чем думала в течение нашей тягостной беседы.       — Тогда приготовь нам чего-нибудь вкусненького, я дико устал. А пока схожу и куплю что-то к чаю, может, есть предпочтения в чем-то? — он, оказывается, еще и на прислугу претендует.       — Зелёный чай с жасмином и эклеры с карамельным кремом, — отрезала я, направляясь на кухню. Пирожные эти, его любимые, продавались на другом конце города, и до закрытия магазина оставалось не больше пятнадцати минут. Ну что ж, пусть побегает. Сам напросился!       — Хорошо, постараюсь не задерживаться. И прибери в комнате, пожалуйста, а то сегодня весь день за тобой гонялся, не успел, —вот скотина. Я тебе, может, и «дочурка», но уж точно не кухарка и не горничная. И вновь выслушивать его оскорбления мне не хотелось. Налив в кастрюльку воды и натерев сыр, я бросилась в прихожую, лихорадочно шаря в поисках телефона и ключей во внутреннем кармане сумочки. Мобильник нашелся, а вот ключей… Нет.       — Спёр, значит, — осенило меня. И сбежать не удастся, разве что в окно?       С тяжелым вздохом я поплелась в комнату матери. Открыв дверь, я почувствовала, как в нос мне ударил запах парфюма Черныша. Ненавязчивый, даже манящий. Вот почему человек может быть таким ублюдком, а его одеколон – таким хорошим?       Со всем накопившимся возмущением я принялась разбирать постель, откидывая подушки и одеяло в сторону, заправляя простыню под матрац. Но, взбив одеяло и расправив его, я увидела то, что заставило меня замереть. Под ним лежало несколько изящных футляров с моими куклами, теми самыми, что подарил мне отец когда-то. Что они здесь делают? Все три куклы были разобраны, их наряды были небрежно сняты. Он… он что, фетишист? Надругался над бедными куклами? Мама никогда не трогала мою коллекцию – это я знала точно, ведь я тряслась над ними, как над сокровищем, когда кто-то смел к ним прикоснуться, кроме меня, разумеется.       Собрав коробочки и кукол с их крошечными одежками, я отнесла их в свою спальню, положив на стол и закрыв дверь на ключ, который, к моему счастью, лежал в моем старом сундучке. — Может, ему пургена в макароны подложить? А там уж все выведать про этот взлом, — мелькнула мысль. — Точно, макароны! — с кухни доносился запах подгоревших ручек кастрюли. Это означало, что я уже прилично долго сидела, словно истукан, над своим сокровищем. Время текло, неумолимо, и его «вкусненькое» начало приобретать отчетливые нотки горечи.

***

      — Вижу, старалась, — ухмыльнулся преподаватель, насыпая на горячие макароны тертый сыр. Он тут же начал плавиться, источая по комнате аппетитный, дразнящий аромат. Ужин был дополнен маринованными огурцами с помидорами, салатом из кабачков и моркови, и, конечно же, зеленым чаем с жасмином. А еще… эклеры. Эти проклятые эклеры, которые этот придурок все же успел купить. И вот, этот козел с видимым удовольствием уплетал содержимое тарелки, облизываясь и причмокивая. Что-то во мне сжалось, и мне вдруг расхотелось есть эти лакомства. Я почувствовала острое желание поспешно удалиться.       — Спокойной ночи, доченька, — ласково пропел ублюдок, когда я, погруженная в свои мысли, мыла тарелку в раковине. Этот наглец подошел и, не стесняясь, всучил мне свою грязную посуду. Я всем своим нутром его ненавидела. Чувствовала его взгляд, который, словно навязчивая муха, плавно скользил по изгибам моего тела, от чего мне становилось совсем не по себе. Я чуть не выронила скользкую тарелку, ощутив, как внутри неприятно закололо сердце. — Будь аккуратнее, — он и впрямь напрашивался на милость.       Вот прямо сейчас я бы ему вмазала.       Но, расправившись и закончив с посудой, я не увидела Черныша рядом. Мужчина тихо ушел, оставив меня наедине с пирожными. Я хотела немедленно их уплести, здесь, наслаждаясь вкусом любимых сладостей, но что-то во мне снова екнуло, и я, решив, что «нечего на ночь есть», убрала их в холодильник.       Калории вообще-то!       Я всегда говорила об этом маме. Женщина в ответ лишь закатывала глаза, оглядывая мою фигуру презрительным взглядом. Она всегда называла меня тростинкой, когда я вставала на весы и, закрывая глаза, скрещивала пальцы на руках, лишь бы не увидеть ненавистную цифру.       Сорок пять.       Я всем сердцем хотела хоть немного набрать вес, но мне никак не удавалось. Проблемы в школе – какой тут аппетит. Экзамены – и сколько часов я уже не ела ничего нормального, кроме орехов и шоколада. Мальчик нравится – солеными слезами наемся. Я знала, что порчу желудок, но, что удивительно, он не болел. Мама же вновь причитала, говоря, что это ненадолго, временно, и я еще познаю все «прелести» гастрита. Ей, видимо, казалось, что мое тело – это какой-то неконтролируемый эксперимент, над которым она, словно ученый, проводит свои опыты.       Мама. Это слово, сладкое и горькое одновременно, эхом отзывалось в пустых комнатах, где ее присутствие, казалось, все еще витало в воздухе, но было неуловимо, как шепот ветра. Интересно, а когда она вернется? Этот вопрос, словно заноза, сидел в моем сознании, не давая покоя. Спрашивать Черныша об этом? Нет. Ни за что. Каждый его ответ был бы пропитан ядом, а его взгляд – насмешкой. Не позвонив и не написав матери, я не смогла бы узнать, когда закончится эта очередная разлука.       Пальцы дрожали, набирая текст в сообщении, а затем стирали буквы, словно каждое слово было предательством. Вроде бы и мать родная, а как-то не по себе. Все дрожит, и холод пробирает до костей, предчувствуя нечто неотвратимое. Что-то в этой новой тишине дома, в этом непривычном одиночестве, было неправильным, чужим.       Может, и странно, но я решила свыкнуться с мыслью о том, что мать стала женой моего главного врага. Это решение было похоже на принятие неизлечимой болезни – горькое, но дающее иллюзию контроля. Я убеждала себя, что Черныш не сможет быть долго хорошим, что эта маска благопристойности рано или поздно сползет с его лица. Мама, в свою очередь, не переносила шуток и колких слов в свою сторону; ее хрупкая натура всегда реагировала на них болезненно. Рано или поздно он использует свою шикарную возможность вывести мать из себя, спровоцировать ее, обнажив свою истинную, отвратительную сущность.       Ее розовые очки, через которые она сейчас видит этот мир и его, разобьются с оглушительным звоном. И тогда мы вновь заживем вдвоем, без него. Конечно, я снова стану достоянием унижений в институте, его личной мишенью, но… для меня лично ничего не изменится. Преподаватель все так же будет задевать меня по любому поводу, вызывать после пар для «дополнительных занятий», где каждый его взгляд, каждое слово будут попыткой сломить, унизить, подчинить. Я верила и убеждала себя в этом. Он здесь долго не задержится – это точно. Волк не сможет вечно ходить в овечьей шкуре. Когда-нибудь его клыки прорвутся сквозь нежную шерсть, и мир увидит его истинное лицо. И в этот момент, я надеялась, мама прозреет. Или, по крайней мере, я смогу найти в себе силы, чтобы противостоять ему, когда он потеряет свою защиту в лице моей матери. До того момента оставалось лишь ждать и готовиться к схватке, которая, я чувствовала, неизбежно приближалась.