Он сам нарвался
19 января 2019 г., 20:37
«спасайся в сумерках темных комнат»
Я выбрала самый большой нож. И, знаешь, не прогадала. Он сам напоролся на него. Сам. Десять ножевых, как отпечатки моего гнева. А ведь я предупреждала. Я ясно дала понять, что трогать меня и мою семью я не позволю. Да, я долго терпела его мерзкие упреки, его противные ухмылки, которые то и дело летели в мою скромную персону, словно мелкие, отравленные дротики. Но чтобы вот так поступить с мамой? Нет. Этого я не позволю. Да, она не сахар. Скорее, сахар из стекла. Человек-эмоция, сплетенный из меланхолии и холерического пыла. Властная и жесткая снаружи, но внутри – мягкая и ранимая, хрупкая и беззащитная. В каждой из нас, женщин, живет маленькая девочка. Сколько бы лет тебе ни было, она дает о себе знать. Упорно топает ножкой в твоем мозгу, задевая мозжечок, и требует любви, ласки, нежности, цветов, в конце концов. А иногда, когда случай действительно запущен, она требует шубу. Но стоит только вспомнить мне ее взгляд в регистрационном зале… Ее глаза горели, она трепетала, жила в тот момент, дергалась и переминалась с ноги на ногу, поглядывая в сторону – на меня. Мама искала поддержки в единственном родном человеке. Пыталась достучаться. Да, не всегда верно, порой грубо, но… Она вновь хотела быть любимой. Почувствовать это чувство снова, как когда-то с папой. Он любил ее без сомнений, а она – его. Я помнила, как мать заботилась о нем: поправляла галстук несколько раз за утро, готовила для него обед на работу, целовала на прощание и смотрела в окно, ровно до того момента, пока отец не скрывался за поворотом. И неужели она не заслужила счастья после стольких лет одиночества? Я знала, что этот придурок до добра не доведет. Я чувствовала это нутром, как предчувствие грозы. Но не ожидала, что подобное случится настолько быстро. Что его жадность, его ненасытность, его звериная сущность прорвется так стремительно, обнажив свои когти. И теперь, когда он замахнулся на самое святое, на мою стеклянную, хрупкую, но такую дорогую мне мать, все мои сомнения, вся моя робость испарились. Осталась лишь сталь. И самый большой нож. Проснувшись этим утром, я почувствовала, как в воздухе разливается предвкушение. Наспех умывшись, я отправилась по продуктовым магазинам. предстояло не просто приготовить праздничный ужин, но и испечь тот самый, любимый всеми, заливной пирог с яблоками и корицей. Ещё прошлым вечером, преодолев сомнения и страхи, я набралась смелости и позвонила на номер матери. Её голос, такой родной и долгожданный, прозвучал в трубке, обещая, что работа на этот раз может и подождать. Проект, оказывается, оказался всего лишь небольшой заминкой. Мама поспешила вернуться домой уже сегодня, обещала первым же рейсом вылететь в родные края. Я долго скиталась по отделам торгового центра, словно пчела, собирающая нектар. Зачёркивая то и дело в списке уже купленные продукты, я чувствовала, как наполняется корзина, а с ней и моя душа предвкушением скорой встречи. После, с огромными пакетами покупок, я плелась домой по раскаленной жаре, но даже знойный асфальт не мог испортить мне настроения. В такие дни папа обычно вез нашу семью на дачу. Мы, дети, с восторгом собирали в корзинки ягоды, а по приезде домой мама, словно алхимик, варила волшебные компоты и варенья из жимолости, земляники и крыжовника. Папа же, в свою очередь, во время нашего дачного тимбилдинга, мастерски жарил шашлыки, разводил костёр, и, надо признать, жадно поедал вишню с соседнего участка. Заброшенных дач в нашем районе, к сожалению, было немало. И что, добру теперь пропадать? Мама сначала ругалась на папу, который и сам ест чужое, и меня к этому привлекает, но в конце концов, всё же сдавалась и лопала одну за другой спелые, сочные вишни. Придя домой, я быстро бросила пакеты на полку с обувью, ожидая увидеть знакомую картину. Я честно думала, что меня здесь будут уже ожидать. Но Чернышов, почему-то, не торопился встречать или хотя бы откуда-то выйти, дабы убедиться, что вот она я, драсти. Я на носочках направилась в спальную, надеясь найти хотя бы его там. Но, мало того, что его там не было, так ещё и вновь не застеленная постель. Здорово! И кухарка, и горничная, надо же. Мой внутренний голос усмехнулся: «А вот далее следовала комната куда интереснее». Гостиная была прочно закрыта, но спешки и игривую беседу мужчины с женщиной я не могла не услышать. Неужели мама вернулась так рано? Она обещала приехать только вечером, а я и подготовиться толком не успела. Вот чёрт! Сердце сжалось от неведомого страха, предчувствуя, что встреча, которую я так ждала, будет омрачена чем-то, что вышло из тени. Я вооружилась дежурной улыбкой, той самой, что должна была сгладить углы и вымолить снисхождение у матери за беспорядок и, возможно, мышь в холодильнике. Однако, открыв дверь гостиной, мне предстояло увидеть совершенно иную картину. Раздетый Черныш, прикрывающий свое тело и голову хихикающей шатенки одеялом. Разбросанное шмотьё, словно после урагана страсти, и пепельница на кофейном столике, где ещё потихоньку остывала непотушенная сигарета, изляпанная в губной помаде. Воздух был густым от запаха дешевого секса и табака. — Кир, это не то, что ты подумала, — залепетал этот идиот, пытаясь прикрыть свою наготу. В этот момент я подумала: даже если я его сейчас убью, меня оправдают, верно? Из-под одеяла тем временем вылезла та мерзкая сучка, которую я знала. Арина Спицына. Дурнушка с милой мордашкой, которая знает, кому и что состроить. И сессии так сдает, и в институт поступила, соответственно, также. Накинули пару баллов за умение работать языком и телом. Как прекрасно. Фигурой и внешностью девушка ничем не отличалась от остальных. Все было довольно стереотипно: и ноги от ушей, и волосы до пят, и задница с сиськами. Мозгами не блещет, зато красоты неземной. В этот момент, в моей голове произошел щелчок. Я сняла со стены дробовик и сделала два предупредительных выстрела… но прямо ему в башку. — Давай Ариночка уйдет и мы с тобой спокойно все обсудим, хорошо? Пойди и приготовь нам чего-нибудь вкусненького. Чую ведь, что не зря ты так долго была где-то, — этот ублюдок, словно ничего не произошло, похлопал меня по плечу и выставил за дверь. Я, как завороженная, отнесла пакеты с продуктами на кухню и все разобрала. Торт, посыпанный шоколадной крошкой, выглядел восхитительно. Настолько красиво, что даже жаль его было разрезать. — Итак, приступим, — сзади послышался уверенный, наглый голос Черныша. Он, видимо, решил, что я сломлена и готова к его нравоучениям. - Начнем с того, что ты ничего не расскажешь Инге. Пойми, я не люблю твою мать, но она ведь выглядит счастливой рядом со мной, буквально светится, я это вижу. Что плохого в том, что я удовлетворяю свои потребности на стороне, а все равно прихожу спать в кроватку к твоей мамаше? К концу его монолога я покончила с тортиком, развернувшись к Чернышу. Я одобрительно кивнула, как бы соглашаясь с ним, но… он напоролся на мой нож. Он напоролся на мой нож десять раз. Каждый удар был ответом на его мерзкие слова, на унижение моей матери, на его презрение ко мне. Десять раз, чтобы наверняка. Чтобы этот волк в овечьей шкуре больше никогда не смог открыть свой рот. Вот так, совершенно случайно, оборвалась нить моей истории. В ладонях – липкая, густая тяжесть, а в глазах – туман, в котором растворяется все: что будет дальше, что сказать матери, как объяснить это ей… Главное – она больше не почувствует боли. Он больше не причинит ей боль. Мгновение назад он еще дышал. Пытался бороться, вырваться из моих рук, дернулся, но тут же померк. Его веки стали темными, как ночь, губы – багровыми, словно кровоподтек, лицо – мертвенно-бледным. И он упал. А я… Я смотрела на свои руки, испачканные до локтей. Дура, еще и рубашку запачкала. Что теперь? Что делать с этим… трупом? Вывезти в лес, завернуть в мешки и предать огню? Смыть в унитаз, как ненужную грязь? Свернуть в ковер и спрятать в чулане? Или, может, раскромсать на мелкие кусочки, сварить из этого бульон и накормить им бродячих котов? Жаль тебе этих бездомных, несчастных? — Ну так что, согласна? — слова его прозвучали как старая кинопленка, разматывающая перед глазами кадры моей жизни. Странно, но он все еще был жив. Сидел напротив, выжидающе смотрел, а я… я любовалась им, продолжая машинально протирать нож. Нет, показалось. — Абсолютно согласна, — мой голос прозвучал ровно, хотя внутри все дрожало, — но при одном условии. — Я поставила на стол сладости, заварила чай с мятой и наконец села рядом. Взгляд мой остановился на Александре, который внимательно изучал меня, — вы будете ставить мне зачеты автоматом, я не буду посещать ваши лекции и вообще… — Ты не борзей, малая, — он сделал глоток чая, и вдруг схватился за сердце. Да, оказывается, не все мужчины переносят мышьяк…***
— Проснись, соня! — ласковый, словно шепот ветра, голос настойчиво вырывал меня из объятий Морфея, уводя прочь от ночных приключений и зыбких сказочных лабиринтов. Но просыпаться не хотелось совершенно. Утро обещало быть… ну, скажем так, не самым радужным. И подтверждением этому служила улыбка Чешира, растянувшаяся на все его тридцать два зуба. — Я блинов напёк, варенье достал. Ты к столу, — он поднялся с моей кровати, и, словно ленивая волна, поплыл к двери. — Мама еще фартук носит, — проворчала я, пряча лицо под одеяло, — попробуй примерить, может, и тебе подойдет. — Будем считать, что я этого не слышал, — ответил он. Вот же чудо!***
После завтрака Черныш снова заявился в мою комнату. На этот раз он был не один – с ним была целая кипа старых учебников, источавших затхлый запах клея и, кажется, еще чего-то куда более отвратительного, вроде клопов и клещей. Но я не стала подавать виду, что меня это волнует. Легла на кровать лицом к стене, уткнувшись в телефон, где Эфка, моя подруга, билась в тысячах извинений за то, что отдала меня на растерзание этому… волку. — Я не буду заниматься этой чертовой фигней! Я ничего в этом не смыслю, а учить тем более не хочу. Скучно, нудно, никому это не нужно! — сначала этот придурок упер из моей комнаты ноутбук, а теперь, казалось, оборвал последнюю нить, связывающую меня с внешним миром – отобрал смартфон. - Я всю жизнь делала то, что нужно другим, но не мне! Я не хочу заниматься тем, что мне не нравится! Не хочу! — мои ноги сами собой застучали по полу, когда я вскочила с кровати. — Это для твоего же блага, Кира. На следующем курсе ты тоже столкнешься с чем-то непонятным, и что тогда? Поднимешь лапки кверху и скажешь, что все достало? Это не выход, ты просто уходишь от ответственности. — А ты еще и интернет мне выруби! Телефон зачем отнял, кто тебя просил?! — глаза мои распахнулись от негодования. Неужели это я говорю? Кира, это вообще ты? Я позволила себе кричать на преподавателя, чего прежде никогда себе не позволяла. — Хорошая идея насчет отключения интернета, — он, не моргнув глазом, подхватил мою мысль. — А телефон ты получишь после занятий. Обещаю. А теперь садись. Он все равно не отстанет, верно? Я уселась на кровать, прихватив с собой книгу, морально готовясь к двухчасовой тираде Чернышова. Пока он мне объяснял азы основ, я продолжала витать в облаках. Откинувшись на ковер, который, словно огромная картина, висел на стене, я погрузилась в воспоминания. Сколько раз в детстве, когда родители отправляли спать, а мне совсем не хотелось, я находила себе занятие, разглядывая мелкие ворсинки на ковре. Где-то тут был цветок, а там – какая-то загогулина. Вместе они складывались в узор, который можно было изучать бесконечно. Я без конца перебирала в уме события прошедшего дня, предвкушала следующий, и так, убаюканная фантазиями, засыпала крепким сном. Я вроде как вслушивалась в слова преподавателя, а вроде и нет. Скорее всего, делала вид, что глубоко размышляю над предметом, лишь изредка хмуря лоб при виде непонятных терминов. Наконец-то я позволила себе такую роскошь — изучить мужчину вблизи. Крепкие плечи, широкая грудь, скрытая под рубашкой, руки, на пальцах которых выпирали голубоватые, толстые вены… И этот соблазнительный парфюм… Жизнь – несправедливая штука. Почему женская туалетная вода бывает либо приторно сладкой, либо резко-удушливой, либо… просто какой-то несусветной чепухой? Кто вообще ее производит? Женщины, которые всю жизнь страдают от ПМС? Или у них просто отсутствует чувство вкуса? А может, они создают шедевры для себя, а нам оставляют просроченные бутыльки советского образца, налитые в трехлитровые банки? Поэтому мне приходилось довольствоваться мужским одеколоном преподавателя, который я с удовольствием впитывала всеми фибрами души до самого конца занятия, порой забывая даже о времени. — Знатно мы с тобой сегодня потрудились, — Черныш восторженно захлопал в ладоши, а потом посмотрел на свою правую руку. — Ох, целых три часа, вот это да! Так, книги я оставлю здесь, чего их туда-сюда таскать? — Нет-нет, уберите, — взмолилась я. — В них же жуки живут, а это, знаете ли, пагубно для здоровья. Еще залезут ко мне в кровать! — Ладно, как скажешь. И да, — мужчина достал из кармана мой телефон и вручил эту прелесть мне, — держи, наркоманка, — заставил меня закатить глаза. — Ах да, завтра пишем тест по пройденным темам. Нужно же проверить, чем ты по утрам уши моешь, — уже на выходе произнес Черныш, заставив меня серьезно заволноваться. Экран мобильника неожиданно сам засветился, и приятная мелодия полилась из динамика. А потом высветилась фотография входящего абонента. — Здаров, Кириешка, ты шо, обиделась? Я же извинилась, — захныкала Эфка на другом конце провода. — Ну, Сипсик, козюлька скучает, козюлька не виновата, мур-мур-мур, ме-ме-ме. — Какая же ты всё-таки противная, но я тебя так люблю. — Хы, а я знаю. Ну шо ты там, валяешься дома, как куча дерьма на английском газоне? — Так, я сейчас быстро пошлю тебя на хутор бабочек ловить, поняла? Я здесь вообще-то делом занимаюсь. Черныш меня уму-разуму учит, — посерьёзнела я, изо всех сил сдерживая смех в горле. — Ама, ну, а теперь-то ты знаешь, какой он по козлометру? — Десять из пяти. Представляешь, даже телефон отнял, а завтра пишем самостоятельную. Знаешь, будто в школу вернулась, а ведь не слушала ни черта, что писать? О чем? — Любовалась комиссарским телом? — Делать мне больше нечего. Я просто мечтала, вспоминала о чем-то… — Эх, подруга, тут такой мужик рядом, а ты с ним уроки учишь. Надо же брать его в оборот пока матери на горизонте нет. — Что ты такое говоришь? Они вообще-то женаты, Эфи. Нельзя так, — у меня в голове не укладывались ее слова обо всем этом. И даже не то, что все это противно, потому что Черныш, а потому что она моя мама. — Какая ты скучная. Ладно, пойду я с Эдом на свидание схожу, выведу его на вечернюю прогулку. Как говорится, булки просят жару. — Не знаю, где так говорится, но… ладно, — попрощавшись с подругой, я отключилась и неторопливыми шагами поплела к Александру, прося учебники с материалами, которые мы проходили на сегодняшнем занятии. — Ты же сказала, что клопы, что… — Знаю, но там один момент такой… я не совсем в нем разобралась, можете дать мне вон ту книжечку, — вру я плохо. Чего не дано, того не дано, но я хотя бы попыталась. — А ты скажи, какой именно момент тебе непонятен. Мы вместе разберемся, я же учитель. Это моя задача — помогать своим студентам, — настаивал жук, будто хотел меня раскусить, продолжая прожигать взглядом. — Нет, я хочу сама во всем разобраться. Это важно для меня, — упереться рогами — это по мне. — А вот это качество я очень ценю в тебе, Кира. Держи, — я пролепетала слова благодарности и поспешила удалиться с его глаз, чувствуя, что весь остаток дня мне придется провести сидя за учебой. — И да, сегодня мне показалось, что ты хотела перейти со мной на ты, а то все вы да вы. Я же не старик, так что, давай станем чуть ближе, как тебе? — от последней фразы у меня холодок по спине пробежал и щеки залились заметным румянцем. Не об этом сейчас надо думать, Ярцева! — Хорошо, — снова промолвила и выскочила за дверь, отправляясь в страну невыученных уроков.
