Всякие никому не всратые зарисовки

      Тёмные тучи заволокли небо, скрывая солнце и хорошее настроение. Сквозь решётки на окне почти не пробивалось света, из-за чего в комнате царил мрак. С неба срывались крупные капли, разбиваясь о землю. Также разбиваются все цели и мечты людей, которые переступают порог этого здания.       Болезненно худой, светловолосый подросток лежал на кушетке, свернувшись клубочком, и пытался вспомнить, когда он в последний раз чувствовал на себе дождь. Когда запрокидывал голову, подставляя лицо прохладным струям, когда высовывал язык, стараясь поймать капли. Когда оттягивал прилипшую насквозь промокшую футболку от тела, потому что ткань стала неприятной. Кажется, это всё было в прошлой жизни.       В той далёкой жизни, от которой сейчас осталось ровным счётом ничего, даже воспоминания заволокло какой-то дымкой, сквозь которую их было не разглядеть.       Постепенно шум бьющихся о стекло капель стал нарастать, добавляя обстановки какую-то неуловимую грусть. Хотя почему же неуловимую? Вот же она сосредоточилась по всему телу высокого парня, что сейчас прожигает взглядом стену. Дни стали невыносимыми ещё в первую неделю его пребывания здесь, а сейчас он вроде даже смирился. А что ещё ему остаётся?       Все люди, которые сюда приходят — обречены. Тут слёзы настолько обыденная вещь, что их даже не замечают. Даже если ты захлёбываешься ими, рыдая в голос и колотя стену, сбивая костяшки на руках. Всем плевать, никто не остановит, не успокоит, нет. Просто потом равнодушно перебинтуют и оставят наедине с красными пятнами на стене.       Тут везде стены и руки в крови. Только если у кого-то из-за стен, то у других из-за людей. По разным причинам, но тут тебя не осудят, даже если ты трижды убийца. Опять же, всем плевать.       В какой-то степени это можно назвать тюрьмой. Только тюрьмой обречённых. Зависимость, она такая. У каждого она своя, у кого алкогольная, у кого наркотическая. Но итог в любом случае один. От сюда ещё никто не выходил излечившимся. Да, есть те, кто уходили в светлое будущее, но неизменно возвращались, снова сорвавшись.       Родные, которые приходят навещать пациентов, наверное, единственные, которые ещё могут надеяться. Правда, их надежды ещё ни разу не оправдались, а они почему-то не перестают. Раз за разом приводят дорогих сердцу людей вместе со слезами на глазах, потом также со слезами забирают. Круговорот зависимых в пороке.       Антона вот никто не приводил, он сам пришёл, после того, как чуть душу не отдал при передозе. Один из врачей смотрел с таким сожалением на подростка, когда тот рассказывал, что родителей нет, они где-то в другой жизни, отказались от него. А может и не всем плевать. Может, есть ещё неравнодушные люди. Только они в таких местах не выживают, слушком уж совесть давит.       Но тот доктор всё ещё здесь и именно он сейчас тихо стучит в дверь палаты, а после заходит. — Тош, спишь? — шёпотом спрашивает вошедший, а после отрицательного мычания, проходит дальше, присаживается на край матраса и аккуратно за плечо поворачивает к себе парня. — Почему на процедуры сегодня не пришёл? — также тихо продолжает мужчина, заглядывая в тусклые зелёные глаза. — Не захотел, — честно отвечает юноша, складывая руки на груди. — Понятно, вечером вместе тогда пойдём. — Арс, зачем всё это? И так же всё понятно, — вздыхает светловолосый и на мгновение отводит взгляд. — Снова эти твои дурацкие депрессивные замашки? Тебе же лучше стало, что ты начинаешь? — и без всяких «всё будет хорошо», потому что они оба знают, что хорошо уже не будет. И обманывать себя не за чем, легче-то не станет. — А знаешь теорию? — внезапно и с интересом спрашивает парень, позволяя отнять свою руку от груди и переплести пальцы. — Какую? — Ну, что на самом деле кислород — это наркотик, который заставляет нас видеть ошеломлённую версию мира, а настоящие наркотики незаконны, потому что они показывают нам реальный мир. — И что же ты видел? — спокойно спрашивает доктор, поглаживая большим пальцем ладонь парня. — Ты же знаешь, что мне нельзя вспоминать, — нахмурился шатен. — Но ты же всё равно это делаешь, — и это самая настоящая правда, Антон вспоминал, причём почти каждый грёбаный день, проведённый здесь. Да, нельзя, но что поделать, если хочется? — Будто калейдоскоп с салютами, — подбирая наиболее точные ассоциации поделился парень, а потом резко сдвинулся к самой стене и потянул Арсения на освободившееся место, не отпуская чужой руки. — Я мало помню, но это было красиво, а ещё свобода… то есть прям ощущение, будто паришь где-то в собственном сознании и тебя совсем не тревожат мысли, разные эмоции проходят и уже не так больно и плохо, становится… никак. Абсолютный пофигизм, — поворачивая голову к брюнету, рассказывал парень, а мужчина завороженно слушал. Такие моменты у них бывали редко, обычно Антон старался избегать темы болезни. — И ты веришь в эту теорию? — Не знаю, — задумчиво протянул Шастун.       Дальше они лежали в молчании, каждый думал о своём. Правда, это «своё» у них было одинаково. Оба думали о зависимости и это были отнюдь не позитивные мысли. Арсений крепче сжал руку парня, будто тот может исчезнуть в любой момент. А хотя подождите… Так ведь и было. Да, пускай не в ближайшие моменты, но когда-нибудь это случится. — Арс, а как ты с этим справляешься? — нарушает тишину парень, снова поворачивая голову в сторону доктора. — С чем именно? — Ну, с работой. Ты вот выхаживаешь здесь таких как я, а в итоге они от сюда не выходят излечившимися, а их просто увозят… А ты ведь не такой, как остальные, которые тут работают. Ты переживаешь за каждого и тебе мало того, что приходится наблюдать, как их увозят, так ещё и выслушивать потом от родственников, что это всё твоя вина. Как можно такое выдерживать? — Арсений даже немного потерялся от таких речей, а Шастун продолжал с интересом разглядывать профиль мужчины. Он не торопил его с ответом, вопрос ведь не из лёгких.       Арсений продолжал молчать, тишина затягивалась, и вопрос будто повис в воздухе, давя на небольшую кушетку, на которой они расположились. Они даже не замечали, что дождь за окном усилился, а тучи стали мрачнее и освещения поубавилось в разы. — Я не справляюсь, — наконец заговорил Попов, от чего парень, не ожидавший этого, немного вздрогнул. — С таким невозможно справиться, будучи, как ты выразился, не как остальные. Каждый пациент, что поступает сюда, имеет какую-нибудь лучную драму на душе. И нет таких, кто бы действительно заслужил весь этот ужас. Иногда люди рассказывают мне свои драмы и в конце мне ещё больнее с ними прощаться. Я до сих пор не знаю, почему я не уволился после первой же недели работы тут, потому что хотелось очень. — И это всё? — неуверенно спрашивает Антон, заглядывая в глаза повернувшегося Арсения, — нет никакого способа, особой методики, не знаю, психологического приёма? — Есть выбор. Либо уволиться, либо стать «как остальные», либо страдать дальше. Я свой сделал, — пожимает плечами мужчина и улыбается уголком губ на недоумённое выражение лица парня. И тут даже без слов понятно, что подразумевал под своим выбором мужчина. Если последний неравнодушный покинет это место, то случаи суицидов участятся как минимум раза в три. — Но это же не честно. — А с тобой обошлись разве честно? — Нельзя сравнивать чужие проблемы со своими, — возразил Шастун и, заметив скепсис в глазах напротив, продолжил, — потому что есть люди, у которых совсем всё ужасно, например, инвалиды, больные раком, бездомные и многие другие. И если сравнивать с ними, то наши проблемы покажутся совсем уж ничтожными на их фоне. А если у кого-то всё намного хуже, то разве можем мы страдать из-за таких пустяков, что у нас? Это уже обесценивание какое-то получается. — А разве это не должно мотивировать? Что-то вроде: они справляются, и мы справимся? — мужчина начал поглаживать большим пальцем ладонь юноши, с которой он сплёлся, и это приносило Антону уйму приятных ощущений. — Возможно, но суть же не в этом. Суть в том, что не важно, какие у тебя проблемы. Важно то, какое значение они имеют для тебя. Даже если они не такие уж глобальные, как у некоторых людей, если это для тебя очень важно и тебе кажется, что ты не сможешь с этим справиться, то по глобальности они не уступают чужим. Вот болевой порог у каждого индивидуальный, тогда и проблемный тоже. — Почему мы не можем поговорить о чём-то хорошем? — нахмурившись спрашивает мужчина, потому что развивать тему он не намерен, а тишина слишком уж давит на сознание. — А в твоей жизни много такого? — Да, у меня есть ты, — улыбнулся доктор. А парень немного подзавис, потому что такие искренние улыбки случаются здесь не часто. Никогда, если быть точным. — А я и не думал об этом. В смысле, у меня же кроме тебя вообще нет поводов для радости, получается… — задумчиво сказал парень, уставляясь в потолок, а потом вдруг улыбнулся совсем искренне, нанося этим второй шокирующий удар по обречённости этого места. Снова перевёл взгляд в голубые глаза напротив, — Арс, я люблю тебя.       Доктор шумно выдохнул и прикрыл глаза, чувствуя как от последних слов подростка тепло разливается по всему телу, вопреки холодной погоде и низкой температуре комнаты. А может вот оно — счастье? И даже в таких условиях оно имеет место быть?       Да, пускай не надолго и совсем уж точно не навсегда, но конкретно в данный момент, всё хорошо. Ответное «и я люблю тебя» тонет в шуме бьющихся о стекло капель ледяного дождя.