До конца твоих дней

      Я проснулся от верещащего будильника. Звук просто отвратительный. Ночь прошла более-менее спокойно, и я проспал почти всю.       Утро встретило меня «сюрпризом». Дон, потянувшись за телефоном, который почему-то лежал на тумбочке с моей стороны кровати, хотя тут не было ничего моего, лишь сильнее прижался ко мне, и уже в следующую секунду возле уха заорала полицейская сирена: «Виу-виу! Виу-виу!»       Задницей почувствовал просто огромный, по ощущениям, стояк Альберто. А альфа всё нависал надо мной, скорее через меня, копаясь в телефоне. Я же пытался не дышать и делать вид, что не существую. Наконец-таки ёбаный будильник, на который мне, честно говоря, было уже почти что наплевать, ибо беспокоила другая, большая проблема, выключили, и Родарри безжалостно стянул с нас одеяло.       Кожа покрылась мурашками от холодного воздуха, я вздрогнул и глубоко выдохнул.       Дон посмотрел на меня, выгнул левую бровь и слегка пихнул в спину.       — Долго ещё собираешься прохлаждаться? Марш в душ!       Мне не нужно было повторять дважды, и я пулей вылетел в ванную комнату, где вспомнил, что не взял ни белья, ни одежды лишь после того, как помылся. Халат на удивление был только один — огроменный и пушистый. Сначала я даже хотел закутаться в него, однако мне тут же пришла в голову мысль, что Альберто наверняка надевал его после душа — прямо на голое тело. Передо мной встал вопрос: выйти из санузла в полотенце, что, как по мне, невероятно пошло, или же попросить Родарри принести мне одежду, что тоже ужасно. Во-первых, он, скорее всего, лишь посмеётся над моей ситуацией и откажется, во-вторых, если он всё-таки согласится, он что, будет рыться в моей одежде? Это о-о-о-очень унизительно, прям кошмар.       Я замотался в своё необъятное полотенце чуть ли не до ушей, вышел из ванной и направился к огромному шкафу, игнорируя пожирающий взгляд альфы. Руки тряслись, что было оправдано — не каждый день маленькие почти что обнажённые омеги ходят рядом со взрослыми возбуждёнными альфами. То, что мужчина был явно возбуждён, я заметил сразу, выйдя из душа, по запаху; но дойдя до шкафа и взяв первые попавшиеся вещи, ибо времени на выбор не было, я бросил короткий взгляд на мафиози и наткнулся на хитрое ухмыляющееся лицо. Чисто интуитивно опустил взгляд вниз. Родарри полусидел-полулежал в расслабленной позе. Его левая рука прикрывала одеялом всё, что находилось ниже живота, а правая, как не сложно догадаться, наверняка крепко держала как раз-таки это «всё».       «То есть ему было всё равно, что я могу выйти из душа и наткнуться на это, как и произошло? Он вообще знает, что… Ладно, возраста согласия я уже достиг, но… Что я не сформировавшийся ещё от слова «совсем»? Вот почему дрочит он, а так стыдно мне?»       Я почувствовал, что щёки не просто краснеют, а расцветают и становятся по цвету ярко-алыми, даже тёмно-красными, как бордовая роза.       На всю сцену мне хватило несколько секунд. Я метнулся обратно в ванную так быстро, как только мог, но всё равно был остановлен.       — Сла-а-адкий, — протянул хрипловатым тягучим голосом мужчина, и, несмотря на то, что он ещё ни разу меня так не называл, я понял — он обращается ко мне, а не к своему персонажу порнографических фантазий. Нет, даже не как. Это было не обращение, это — приказ остановиться.       Я перестал дышать.       — Ну же, куда ты так торопишься? Не хочешь подойти к своему альфе, помочь?       Нет. Это уже, согласитесь, просто пиздец. Он ебанутый на голову извращенец, причём ещё и педофил, видимо. Хотя ни в одном из своих умозаключений я и раньше не сомневался.       Я упрямо смотрел в пол и молчал.       Голос Родарри приобрёл стальные нотки:       — Ты не видишь, что с тобой разговаривают? — повисло в воздухе.       «Мне пиздец», — возникло у меня в голове.       Я с трудом поднял взгляд на альфу.       — Я… не хочу вам помогать, — голос дрожал, но с языка слетела колкая фраза: — Думаю, вы и сами отлично сможете справиться.       В меня ничего не кинули, меня не убили сию же секунду, и меня не пронзила молния. Наоборот, Альберто широко улыбнулся:       — Поглядите-ка, у нашего маленького цветочка начинают расти шипы. Я всё жду не дождусь, когда же бутон распустится…       Стало понятно, что он говорил о том времени, когда у меня начнётся течка.       Рука под одеялом совершила неопределённое движение, и я снова уткнул глаза в пол.       «Боже мой, как же стыдно», — вертелась в голове мысль.       Вновь зазвучал горячий баритон:       — Знаешь, о чём я думаю сейчас, Зверёныш? — мафиози ухмыльнулся, давая понять, когда именно «сейчас», и что конкретно он в это «сейчас» делает. — Я думаю, каким ты будешь сладким, мягким и податливым уже через неделю-две. — Я понял, что мелко дрожу всем телом. И, блять, не только от страха. Тело, как и всегда, предательски отзывалось на его слова. — Как ты будешь стонать и выгибаться в моих руках, а я буду глубоко тебя трахать…       В этот момент я не смог больше слушать его, просто-напросто сбежал в ванную и, закрыв плотно дверь, осел у неё, судорожно хватая ртом воздух. Полнейший пиздец.

***

      — Ты должен перестать быть таким ребёнком, Томас, — холодно говорил Родарри, когда мы вместе спускались на завтрак. Мужчина был одет в тёмно-синий строгий костюм с голубым шёлковым галстуком, который до этого «попросил» меня завязать, а у меня тогда лишь сильнее затряслись руки, и я промучился с ним и с заходящимся в невероятном темпе сердцем несколько минут. На мне же были чёрные обтягивающие джинсы и голубая рубашка. — Ты сам понимаешь, что пора взрослеть. Тебе семнадцать лет, в твоём возрасте у подростков гуляют гормоны, да когда мне было столько, сколько тебе, я уже половину своего класса переимел, а ты сбегаешь от пары пошлых фраз!       Было видно, что я просто выбесил мафиози, и в какой-то момент он даже замахнулся, чтобы ударить меня, но отчего-то передумал и лишь скорчил презрительную мину.       У столовой мы встретили Джонни, который, видимо, нас и дожидался.       — Доброе утро! — обворожительно улыбнулся брат моего Избранного. Единственный адекватный человек в этом доме, который не боялся гнева напыщенного уёбка-босса и не презирал меня. — Альберто, прости, что не смогу остаться, мне Стефан написал, придётся уехать пораньше. — Он ненадолго замолк, задумчиво переводя взгляд с альфы на меня, и всё-таки сказал: — Блэк передавал, что китайцы готовы подписать договор.       Альберто чуть приподнял брови, всем своим видом желая показать, что вовсе не удивлён такой новости, однако я понял по его чуть прищуренным глазам, что дон весьма доволен.       — И всё же прошу меня простить, но на завтрак остаться ну никак не могу, я вынужден откланяться.       Мужчина, ещё раз ослепительно улыбнувшись, тут же ушёл. Зато теперь Родарри был доволен. Нет, он не лучился счастьем, не перестал пренебрежительно ко мне относиться и всё ещё видел во мне не живого человека, а ту же игрушку, что и до этого. Однако он хотя бы не резал меня на части ледяным взглядом и не смотрел так, будто я — это самое худшее, что он когда-либо видел.

***

      Вообще, как сообщила мне Нора, учусь я только в первой половине дня, а во второй предоставлен самому себе. Я даже порадовался тому, что у меня будет такая масса свободного времени — огромная стопка прекрасных книг ждала меня в библиотеке.       Но, побывав всего на одной-единственной алгебре, я понял, что свободного времени у меня не будет от слова «совсем». За два часа — столько длилось занятие — мы прошли сразу три темы, причём на уровне С. Стоит ли говорить, что я просто ужасно запутался? Я и раньше не понимал математику, а теперь выяснилось, что я в ней просто ужасен.       Бета средних лет объяснял мне всё больше и больше материала, и я чуть не сошёл с ума под конец. К счастью, и алгебра имела конец. На «перемене» ко мне зашла Нора и поинтересовалась, хорошо ли у меня идут дела. Я честно ответил, что у меня всё хуже некуда, и тогда эта прекрасная девушка принесла мне большую чашку кофе, за что я был просто дико благодарен.       Следующей по расписанию шла литература. До сих пор я считал себя гуманитарием, который в языках, истории и подобных науках разбирался хорошо. Оказалось, я был не прав.       Последней, третьей, шла биология. Её преподавала молодая высокая альфа. В школе мне всегда плохо объясняли материал по этому предмету, поэтому я никогда его не любил. Здесь же всё было не «относительно не скучно», а интересно! Я в который раз просто поразился тому, насколько важно хорошее преподавание.       Я торопливо и отправился делать уроки. Сраная алгебра была и завтра. Я начинал её ненавидеть. Биологию и литературу я сделал относительно быстро — часа за два. С ссаной же математикой провозился до вечера, причём настолько до вечера, что забыл про ужин. К счастью, удача хоть где-то была на моей стороне, и Родарри в этот день не спустился в столовую.       С грёбаной алгеброй я промучился до одиннадцати и сидел бы ещё, если бы Нора почти насильно не затолкала меня в душ.       В тот раз Альберто пришёл под утро, и от него просто разило сексом за милю, если не больше.

***

      Дни начали тянуться быстрее, суматошнее. Я всё сильнее скучал по семье и друзьям, ещё больше закрывался в себе. Я пытался занять голову уроками, но всё равно постоянно отвлекался, и у меня ничего толком не выходило. Чувствовал, как организм начинал меняться.       Обычно омеги становятся готовы начать половую жизнь на пятнадцатых-шестнадцатых годах своих жизней. У меня же и так было запоздалое половое развитие, из-за чего теперь, находясь рядом с Избранным, тело начало подстраиваться под альфу, то бишь Родарри, в геометрической прогрессии.       Приближалось Рождество.       За полторы недели нахождения в четырёх стенах случилось несколько важных вещей.       Во-первых, я заебался. Из-за того, что сидел здесь, из-за бесконечной учёбы, из-за общества этого противного мафиози, из-за его постоянных грязных намёков. Мужчина буквально сводил меня с ума.       Во-вторых, я сильно сблизился с Норой. Она несколько раз просто прекрасно прикрывала меня перед Родарри и показала себя настоящим другом. Я, к сожалению, никак не мог отплатить ей за доброту, и потому ещё сильнее загонялся. А ещё девушка показала мне кухню, где познакомила с поварами, которые, в свою очередь, оказались очень дружелюбными людьми, и я часто начал зависать вместе с ними, решая тупую химию и поедая пирожные, которыми меня угощали.       А последнее… я боялся. С каждым днём мне становилось всё страшнее. Я понимал, что мои счастливые девственные дни имеют конец, и пугался от того, что совсем скоро мне придется лечь под Родарри. Но несмотря на липкий страх, который окутывал меня всё сильнее, меня душило любопытство. Что я буду чувствовать? Будет ли это совсем ужасно или нет?

***

      А однажды, двадцатого декабря, я проснулся и понял, что ощущаю всё острее. Звуки и запахи стали почти что осязаемы на ощупь, казалось, протяни руку — и дотронешься.       Родарри в кровати не было, что говорило о наступившем воскресенье. Мне нужно было спуститься к завтраку к 10:00. Дорогие часы из чёрного дерева на противоположной стене как-то особенно громко тикали и показывали 9:40.       — Томас! — упрямо тянула меня Нора за край одеяла, вдетого в тёмное шёлковое постельное белье. — Дон сегодня просто рвёт и мечет. Тебе нужно не опоздать на завтрак, иначе вместо омлета Родарри сожрёт тебя!       Это звучало действительно угрожающе, а потому я тут же забыл думать о новоявленных «суперсилах» и помчался в душ. Уже в 9:55 я стоял у дверей столовой и переминался с ноги на ногу. Всё вновь стало слишком ярким.       В голову пришла страннейшая мысль о том, какая классная передо мной была дверь. Прям-такая гладка-а-адкая… Наверно. И прохладная ещё. Ну, скорее всего.       Поразмышляв ещё около минуты, заходить или нет, я пришёл к выводу, что у меня нет выбора. Потянул на себя ручку тяжёлой дорогой двери и остановился на пороге как вкопанный: запах Альберто был повсюду, он словно лежал несколькими слоями на длинном столе, красивых резных стульях, на полу.       Альберто воззрился на меня, и поверх мрачного выражения лица легла тень удовольствия.       — Какой сюрприз, Сладкий.       Я понял, что день «Икс» настал.       — Что же ты стоишь? Скорее иди сюда.