До конца твоих дней

      Я не знал, как долго это длилось. Может, дня два, может, неделю. Я не мог нормально соображать и лишь поддавался инстинктам, которые, в свою очередь, требовали как можно более горячего и грязного секса. И несмотря на замутнённый рассудок, потом я прекрасно помнил, что конкретно происходило в эти дни, помнил, что альфа давал мне всё, чего хотело моё тело, а брал ещё больше. Он перетёр моим телом все поверхности в спальне, несколько раз брал меня в коридорах, старательно вколачивал хрупкое тело в огромный жесткий стол в столовой. Он кормил меня с рук, а я без слов унижался и делал, как он захочет. Альфа обмазывал меня взбитыми сливками с головы до пяток и слизывал всё до последней капли. Он носил меня в душ, трахал в громадном джакузи, о существовании которого я до этого и не предполагал. Иногда он уходил работать, с явным нежеланием оставляя меня в одиночестве, и тогда я без сил сваливался на ближайшую поверхность, благо почти что всегда это оказывалась кровать, и забывался беспокойным сном, а затем просыпался от ощущения крепких рук на собственном истерзанном синяками, засосами и укусами теле.       И я не чувствовал за своё поведение ни малейшего стыда, все мои моральные устои, казалось, просто-напросто испарились. Наслаждение, которое я получал, затмевало все остальные чувства. Всё, чего я хотел, был секс:       «Да-да, больше, пожалуйста, мгм…»       «Ну же, сильнее…»       «Прошу тебя, глубже!»       Он почти ни разу не дал мне прикоснуться к себе, да и сам никогда не дрочил мне во время полового акта. Он сразу приучил меня кончать без рук, от ощущения одного только его члена в заднице, от одного только его слова.       «Давай».       И я, конечно, вовсе не думал о том, как буду чувствовать себя, когда всё это кончится. Когда вернётся совесть, когда вернётся мораль. Как я буду смотреть на себя в зеркало после всех тех грязных вещей, что делал с человеком, которого я ненавидел, который творил всё это со мной?       Что я буду чувствовать?       Как я буду вспоминать о том, как стоял на четвереньках, в столь ужасно постыдной позе, и стонал имя своего альфы, пока умелый язык того ловкими движениями двигался между моих ягодиц, то и дело вторгаясь в растраханный до этого им же вход? Как покорно принимал его член до самых гланд, как неумело, но с явной охотой и наслаждением от вкуса альфы, облизывал его, обсасывал. Как глотал его сперму. Как слизывал собственную под его пожирающим, горящим взглядом, когда он подносил к моим распухшим от поцелуев и укусов губам свои красивые длинные пальцы, испачканные в ней же, как бы намекая.       Как я смогу вернуться в реальность?

***

      И однажды это кончилось. Когда я раскрыл глаза, а вернее было бы сказать, продрал, понял — прекратилось. Уже вчера вечером я, лишь начиная отходить от эффекта течки, уже чувствовал боль, которой не испытывал ни в одно из сношений с мафиози, не считая первого раза, во время полового акта. Не сильную, чуть заметную, но с непривычки я всё равно обратил на неё внимание. Родарри, кажется, уже тоже выдохся к тому времени: двигался внутри несвойственными для него, плавными и медленными толчками, после которых почти без сил повалился на кровать, наконец-то засыпая в обнимку со мной.       И вот теперь, проснувшись раньше, я лежал, будучи всем телом прижатый к широкой, тяжело вздымающейся во сне, груди, и прекрасно ощущал на себе последствия длительного и горячего секс-марафона — ломило всё тело, будто бы ломало на кусочки. Мышцы болели настолько, что, казалось, я без подготовки сел на шпагат сразу всеми частями тела. Голова раскалывалась, руки не слушались, а синяки и царапины отдавались неприятной ноющей болью. Единственным, что меня радовало, оказалась задница — меж ягодиц лишь едва саднило, видимо, сказалось огромное количество смазки.       А ещё я им пах. Я чувствовал, как сильно смешались наши запахи, рождая нечто новое, терпкое и прекрасное. Воспоминания прошедших нескольких дней накрыли с головой так сильно, что на глазах навернулись слёзы. Чёрт, я ненавидел себя. Какого чёрта моё сраное тело поддалось этому ебучему насильнику, этому убийце, этому обманщику?! Этому ужасному жестокому человеку!       Боже! Я ведь всё это делал, и мне всё это неописуемо сильно нравилось!       В этот момент я понял: я не достоин жить. Я слишком слабый и не заслуживаю существования. Я не смог справиться даже с собственным телом, я настолько жалок и ничтожен, что ненавижу себя! Родарри, который понимает, чего хочет и делает это — и то лучше меня.       Хотя нет, он тоже отвратителен, только по-своему: он ломает чужие жизни по щелчку пальцев. Он настолько эгоистичен и циничен, что, уже давно не имея собственных чувств и живя лишь желаниями власти, денег и совершенства, он плюет на чувства даже тех, кто его окружает так близко.       «Интересно, что он почувствует, если я умру? Будет ли сожалеть обо мне, как о человеке, а не утерянной навсегда идеальной дырке для секса? Будет ли ему стыдно?»       Мне казалось, что более убогого человека, чем я, в принципе не существует. Я ощущал ненависть к себе и к альфе, лежащему рядом, настолько сильно, что думать о чём бы то ни было другом не мог в принципе. И поэтому, конечно же, не заметил, как мужчина проснулся. Я узнал об этом лишь тогда, когда его рука очень недвусмысленно переместилась с талии на ягодицу и ощутимо её сжала.       — Ну что, малыш, дашь своему альфе себя трахнуть перед тяжёлым рабочим днём? — прошептал прямо в ухо Родарри, второй рукой обхватывая мой член и тут же проводя по нему рукой. Блять, как же мерзко!       Тело податливо отозвалось на столь простую и бесхитростную ласку, возбуждаясь от действий мафиози. Однако в противовес своим ощущениям я попытался вывернуться:       — Нет, не дам. — Голос прозвучал хрипло и тихо, тут же заболело горло, видимо, сорвал в один из последних дней, слишком громко реагируя на происходящее. И снова эти воспоминания! Как же я низко пал! — Течка кончилась, я устал и не хочу.       — А мне кажется, ты очень даже хочешь. — Мужчина провел носом по шее, коснулся кончиком языка поставленного им же засоса, сжал посильнее мой наполовину вставший член. Меня передёрнуло, и я попытался выбраться из рук, конечно же, безуспешно. Родарри рассерженно рыкнул, до боли сжал мой половой орган, одновременно с этим надавливая на дрожавший от предвкушения вход и проникая внутрь сразу двумя пальцами. — Я думал, ты всё понял и больше не будешь ломать комедию.       С этими словами дон повалил меня на живот, убирая обе руки одновременно и перехватывая одной из них мои запястья, заводя их над головой, вдавливая меня в матрас. Он уселся прямо на меня, ниже ягодиц, вероятно, основной вес перенося на ноги, которые были расставлены по бокам, иначе он бы просто меня раздавил и, по звукам, очевидно, начал надраивать себе свободной рукой.       — Альберто, пожалуйста! — прохныкал я в подушку. — Я правда не в состоянии, я не могу… — слёзы полились градом. Он собирался взять меня силой, всё моё тело дико болело, голос хрипел, и всё, что я мог делать — просто умолять. — Я дам тебе потом, я обещаю! — в тот конкретный отрезок времени я понял: из двух зол нужно выбирать меньшее. Лучше заняться с этим человеком сексом, будучи отдохнувшим и хоть немного воспрявшим духом, нежели сейчас.       — О нет, сладкий. — Родарри уже явно не на шутку возбудился, потому как перестал двигать рукой по вставшему члену и теперь сжал ею моё многострадальное бедро, наверняка специально, от злости, надавливая на большой, скорее всего, тёмный синяк. — Ты, видимо, чего-то не понял. — Его голос звучал холодно и отстранённо, зато член уже надавливал между ягодиц. — Ты будешь давать мне всегда, когда я захочу. А я хочу сейчас. — Он сделал толчок бёдрами, заходя сразу наполовину. Я заскулил от боли, напрягся всем телом, не делая этим себе одолжения: так член заходил больнее, и я сипло застонал. — И потом я тоже захочу, и ты потом мне тоже дашь. Ты же понимаешь, о чём я, малыш? — Альберто вошёл полностью, давая около пяти секунд на то, чтобы я хоть как-то привык к ощущению наполненности, и легко заскользил обратно, затем снова глубоко вбиваясь, ловя мой хриплый вздох и кусая за лопатку. — Я задал вопрос, Томас.       Он ещё ни разу до этого не называл меня в постели полным именем, и теперь я понимал, насколько он был зол.       — Понял, блять! — выдохнул я не слишком почтительно, за что сразу получил резкий толчок куда-то в другую сторону от простаты.       — Мелкий поганец, — выругался мафиози и начал вбиваться ритмичнее, будто бы специально чередуя попадания по простате и движения под совершенно другим углом, заставляя меня стонать то от боли, то от наслаждения.       Мне было плохо. Не столь в физическом плане, хотя всё ужасно болело, сколь в моральном. Меня разрывало между желанием воткнуть нож в спину этому ебучему козлу, на которого моё тело по воле старушки-маразматички с именем «Судьба» так сильно реагировало, или себе в шею за то, что не мог себя сдерживать даже сейчас, когда течка закончилась. Я не знал, кого из нас двоих ненавидел сильнее: его или себя. Я желал ему смерти, но одновременно с этим плавился у него в руках. Казалось, у меня было будто раздвоение личности: одна половина желала, чтобы Родарри навсегда исчез из моей жизни и, желательно, умер в мучениях, а другая, ёбнутая и животная, сторона хотела, чтобы наше соитие никогда не заканчивалось. Она хотела умолять его о большем, просить делать это понежнее, всегда затрагивать именно ту точку. Она хотела стонать от возбуждения и наслаждения. И плакать от них же. И, чёрт подери, я мог контролировать хотя бы это. То, насколько мне было стыдно перед самим собой за действия своего тела, думаю, нельзя было описать словами. Для меня подобное поведение было сродни предательству, и я был уверен в том, что должен понести соответствующее наказание за свои поступки.       Мужчина продолжал вбиваться, уже переходя на более рваный темп, он перестал держать мои запястья, обеими руками изо всех сил сжимая бёдра не просто до синяков, а до кровавых подтёков. Казалось, он словно хотел сказать о том, что, сколько бы боли он мне ни принёс, я всё равно буду стонать под ним от наслаждения, а в конце концов кончу.       Так вышло и в этот раз. Я беззвучно, почти не имея голоса, застонал в подушку, стараясь максимально заглушить себя, и испачкал спермой одеяло, проклиная себя самыми последними словами.       Родарри же лишь ненадолго притормозил, чувствуя, как сильно сжались стенки вокруг его члена, пока я кончал. Он несколько раз глубоко и громко вдохнул и выдохнул, стараясь унять расшалившееся возбуждение, контролируя его, и начал двигаться мелкими резкими движениями, почти не выходя из моего тела, которое, в этот момент всё, что могло делать — это бессильно валяться на кровати, раздвигая ноги как можно сильнее, чтобы облегчить лёгкую раздражающую боль из-за чувство глубокой наполненности, и ловить губами воздух, просто чтобы не задохнуться, отходя от собственного оргазма.       Альберто уже и сам тихонько постанывал, вбиваясь в несопротивляющееся, созданное, наверняка, по его мнению, специально для него природой, тело, доводя себя быстрыми толчками до полного удовлетворения.       Наконец он бурно кончил, излившись внутрь, и лишь после вытащил член. Навалился всем весом сзади, кажется, лишь после осознания того, что вжимает меня в кровать слишком сильно, не давая даже вдохнуть, наконец-таки слез и, кажется, поднялся с кровати.       — Вставай, — прозвучал его голос почти что не в тоне приказа, — пойдём в душ.       Я не двинулся с места, продолжая лежать на спине ровно в той позе, в которой он меня оставил.       — Том! — позвал мужчина и потянул на себя, легко поднимая на руки и рассматривая моё красное заплаканное лицо.       Я глотал слёзы вперемежку с соплями, кусая губы, чтобы не дать ненароком ни одному звуку вырваться из моего рта. Взгляд Родарри даже на секунду стал обеспокоенным, почти что виноватым за совершённый им поступок, который, фактически, являлся изнасилованием. Хотя, возможно, наверно, вероятнее всего, мне просто показалось, когда больной рассудок увидел то, что хотел бы увидеть, потому как уже через секунду глаза дона не выражали ровным счетом ничего.       — Ты сам виноват, что нарвался, малыш, — нежнейшим голосом произнёс он настолько жестокие слова и почти что целомудренно поцеловал меня в лоб, продолжая держать мою несчастную тушку на руках. — В следующий раз ты поведёшь себя иначе, так ведь? Я же могу рассчитывать на твою сознательность?       Блять, да ему действительно насрать. Чего я вообще мог ожидать от него, самого отвратительного человека в мире, по чудовищной иронии судьбы являвшегося моей парой? Никого более бесчувственного я не встречал в жизни, более того, даже в книгах, фильмах и сериалах, у самых жестоких и коварных злодеев имелась хоть какая-то, очень часто почти ничтожная, но совесть. У чудовища, которое держало меня на руках, её не было и в помине.       Его прикосновения вызывали такое отвращение, что меня затошнило.       — Да, я понял, — пытался сказать как можно более вежливо, но интонация вышла такой, словно я хотел бы плюнуть в лицо Родарри, впрочем, видимо, ему хватило и такой моей реакции. — Я понял, а теперь, пожалуйста, опусти меня на пол. Я в состоянии идти сам.       На лице дона появилась отвратительная ухмылка, и он поставил меня на пол, на который я, справедливо отмечая, в разрез своим словам, чуть не упал, в последний момент оперевшись на стену. Альберто за всем этим наблюдал, можно сказать, с живым интересом. Он скосил глаза в сторону душа, как бы говоря о том, что мы должны пойти туда, на что я лишь коротко кивнул и сделал первый шаг. Всё тело ныло, в заднице пекло, и оттуда с противными хлюпающими звуками вытекала сперма альфы. Боже, насколько же сильно мне хотелось просто забыться! Ничего не чувствовать, ничего не видеть, ничего не слышать...       Просто кануть в небытие.       Я кое-как доковылял до ванной комнаты, в которой помимо огромной дорогой ванны находилась ещё и не слишком тесная душевая кабина. Я в буквальном смысле дополз до неё и забрался внутрь, тут же привалившись к стене. Мрамор под ногами приятно холодил ступни.       Мужчина зашёл следом, прикрывая за собой стеклянную дверцу и включая воду. Мы мылись в тишине. Благо, Родарри уже был удовлетворён, потому что больше не лапал меня уж слишком откровенно. Он лишь слегка касался меня, намыливая собственным гелем для душа, который часто мешался с его собственным запахом, видимо, в него был добавлен ароматизатор чего-то тропического, скорее всего, манго. Дону явно приносил удовольствие этот совместный поход в душ, чего нельзя было сказать обо мне. Он прижал меня к своему сильному телу, укладывая голову на своё плечо, заставляя опереться о него, чтобы держать хоть какое-то подобие равновесия, и намылил мне голову шампунем с таким же запахом, как и у геля.       Каждое его прикосновение ко мне отзывалось в моём теле отвращением, я отрицал его, я ненавидел его.       Если то, что он делал со мной во время течки, я мог принять, хоть и с огромным трудом, но то, что он сделал утром — нет. И проблема была даже не в том, что он унизил меня перед собой, как бы он сам сказал «поставил на место», нет.       Он унизил меня передо мной.       И я не мог принять себя такого, кончающего от одного члена в заднице во время, мать его, изнасилования.       Я ненавидел себя.