До конца твоих дней

      Дон первым вышел из душа и, слегка обтеревшись тёмным махровым полотенцем, накинул поверх обнажённого влажного тела халат. Я привалился к стенке, чувствуя горячий поток не выключенной воды у себя на теле, с которого, кажется, наконец начинали смываться прикосновения альфы. Ну, или мне казалось, что я чувствовал так, ведь на самом деле они въелись глубоко-глубоко под кожу. Я терпеливо дожидался, пока мужчина уйдет — уйдет, в принципе, куда угодно: в кабинет, в столовую, в зал для совещаний или на хуй из этого проклятого дома. Уйдет, чтобы я мог тихо вывалиться из душевой кабины, кое-как не забыв о том, чтобы выключить воду и, возможно, даже на четвереньках, хныча от боли во всём теле, поползти в кровать, наплевав на полотенца, совершенно мокрым завернуться в тяжёлое одеяло и дать волю чувствам. Рыдать, орать, сипеть, бить ни в чём не повинный матрас, что угодно, что поможет мне чувствовать себя хоть чуточку лучше, хоть чуточку выплеснуть накопившиеся злость и ненависть, хоть чуточку меньше себя ненавидеть, хоть чуточку вернуть желание жить.       Как только Альберто покинул ванную комнату, как будто бы напрочь забыв о моём существовании, я медленно съехал по стене душевой кабины вниз. Мне было плевать, что я нечаянно задел кран, и теперь на меня лилась совершенно ледяная вода. Мне было плевать на то, что я неудачно сел именно на то место, где, по ощущениям, был расположен огромный синяк. Мне было плевать на то, что при такой температуре я легко мог простудиться, плевать на то, что я настолько сильно прикусил губу, чтобы подавить свой почти животный вой, что из неё не очень тонкой струйкой потекла горячая кровь, окрашивая подбородок и колени в алый цвет, растворяясь в холодной чистой воде и добавляя ей мутный красноватый оттенок. Мне было плевать совершенно на всё. Я хотел кричать, но знал, что пока Родарри находится так близко, я не мог этого делать.       Я тихо всхлипнул, когда ручка двери с тихим скрежетом опустилась, и в помещение зашел Альберто, на секунду останавливаясь и оценивая открывшуюся ему картину. Он, даже не раздумывая, быстро засучил правый рукав своего шикарного голубого пиджака, открыл душевую и выключил воду. Он ничего не говорил, просто сильным движением поставил меня на ноги, тут же замотав в огромное жёлтое полотенце. Я с широко распахнутыми глазами следил за действиями мужчины, которые были необычно заботливыми для него. Думал о том, что, вероятно, так или иначе, в них кроется какой-то подвох. Ему обязательно что-то от меня было нужно, ведь если бы это было не так, то Родарри было бы глубоко похуй на то, как долго я проторчу в ванной комнате. Да ему бы вообще было бы начхать на то, чем я занимаюсь, лишь бы, вернувшись вечером в кровать, я тоже был в ней и смог удовлетворить дона так, как ему этого хотелось. Мужчина держал меня на руках, как женщины обычно держат своих маленьких детей: одной рукой под пятую точку, пока ноги ребёнка широко разведены и как бы обхватывают бок своей мамы чуть выше бёдер, и одна коленка находится за спиной, а другая нет-нет — да и утыкается куда-то в живот.       — Мне не понравится, если ты заболеешь, малыш.       Губы Альберто находились так близко к моему уху, что не упустили возможности дотронуться, оставляя лёгкий поцелуй на хряще и табун мурашек на шее. Любое его прикосновение вызывало волну какого-то дикого, необузданного страха, и то, что он держал меня на руках, лишь заставляло постоянно дрожать от отвращения и испуга.       — Потому, что ты не сможешь трахать меня? — смело спросил я шёпотом, не имея возможности говорить громче из-за сорванного голоса.       — Именно так, — даже не попытался солгать мафиози, хищно оскаливаясь и вынося мое жалкое тельце из ванной комнаты.       Он по-прежнему не реагировал на то, что я перешёл с ним в диалоге на «ты» после случившегося. Видимо, тоже считал это нормой.       — Зачем ты это делаешь? — вздрагивая от неожиданного прикосновения альфы к волосам, задал я вопрос.       — Делаю что? — будто бы не понимая, о чём я говорю, переспросил альфа, продолжая вытирать мне голову свободной рукой взявшимся из ниоткуда полотенцем.       — Создаёшь видимость заботы.       Раньше я бы и не подумал о том, что способен на такую смелость, как остро́ты, в разговоре с Родарри. Но теперь мне было всё равно на его реакцию. Что он сможет сделать, чтобы стало ещё хуже, чем сейчас? Ничего хуже не может быть, просто-напросто не существует.       — Ох, милый, — театрально вздохнул Альберто и бросил полотенце на стол. — Тебе кажется. Я вовсе не пытаюсь сделать вид, что забочусь о тебе, ведь мне правда совершенно плевать, что ты думаешь или чувствуешь, зато мне очень нравится наблюдать за твоими реакциями и действиями, — честно признался он. Почему-то слышать подобное из его уст оказалось неожиданно больно. Больнее, чем собственное осознание того же. Я судорожно втянул воздух ртом и закусил губу, из которой тут же вновь пошла только недавно запёкшаяся в маленькую болячку кровь. — Но так уж получилось, что ты по воле судьбы являешься моим Избранным, и я не хочу, чтобы ты портил здоровье в этом прекрасном теле, ведь ты принадлежишь мне.       Мужчина, всё ещё держа меня на руках так, будто бы я совершенно ничего не весил, подошёл к шкафу и открыл его створку, на обратной стороне которой оказалось чистое, блестящее зеркало во весь рост. Пошарив где-то рукой, Родарри включил подсветку, что мягким сиянием сделала наши отражения ярче — ни одна из ламп в комнате не горела. Хотя шторы и были раздвинуты, это света не добавляло. На улице темно, ведь всё ещё было раннее утро, на небе еле-еле проступала светло-серая луна, которая пропадёт с первым лучом солнца. По всей видимости, встали мы часов в шесть.       В голове промелькнуло осознание того, что хотел сделать альфа.       — Ты же не… — мой шёпот сорвался на испуганный писк мышонка.       — Я же да, — кажется, забавляясь моим страхом, прошептал мне прямо на ухо мужчина, аккуратно ставя на ноги перед собой и наблюдая в зеркале за моим лицом, которое выражало откровенный страх. Полотенце, о котором я совершенно забыл, тут же свалилась к ногам. — Посмотри.       Я бросил взгляд на зеркало.       Это была необычная картина. Пошлая и яркая, она выглядела, словно обложка к какому-нибудь особенно дорогому порнофильму. Стоящий впереди молодой человек, которым, несомненно, был я, притягивал к себе немалое внимание. Всё моё тело покрывали засосы: большие и маленькие, красные и фиолетовые, яркие и слегка заметные; часто взгляд натыкался на отпечатки зубов, а тут и там темнели крупные синяки. В светлой фигуре с кажущимися чёрными при тусклом освещении вьющимися влажными волосами и потухшими, какими-то безжизненными, почти что белыми, очень светло-серыми глазами с серьёзным грустным взглядом и ещё не застывшей кровью на губах, было сложно узнать самого себя. Казалось, это был кто-то очень похожий, но совершенно другой. Измученный, несчастный двойник смотрел на меня из отражения с болью и состраданием. Но вот стоящий за моим плечом Родарри выглядел так же, как и в реальности. Мужчина, одетый в стильный, дорогой светло-лазурный костюм нежного оттенка, с тёмно-синим, прекрасно завязанным галстуком, в итальянских кожаных туфлях того же оттенка, сильно контрастировал с обнажённой фигурой, находящейся рядом. Хищный взгляд Альберто скользнул по моему телу и остановился на моём лице. Наши взгляды пересеклись, и губы дона тут же расплылись в хитрой улыбке.       За один короткий шаг он приблизился ко мне почти что вплотную и положил руку на плечо. Я знал, что он хочет сделать, но оттого, что я не терялся в догадках, мне не становилось лучше.       — Может, не надо? — услышал я собственный тихий голос будто бы издалека.       — Надо, малыш, и ты это знаешь.       — Может, потом? — Я видел, как у альфы заканчивается терпение, однако не мог не сделать ещё попытки повременить. Собрал всю свою храбрость в кулак и выдал: — А сейчас я могу тебе отсосать.       Родарри усмехнулся, услышав подобное предложение, однако тут же его отклонил:       — Боюсь, ты пока не умеешь делать минет на том уровне, чтобы я согласился променять то, что собираюсь сделать сейчас, на отсос. — Конечно, он отказался бы, даже если я умел. — Но ты сможешь начать совершенствовать свои навыки завтра вечером, когда я вернусь к тебе. — С этими словами он слегка наклонился ко мне, и я дёрнулся, затрепыхавшись в его руках. — Не двигайся. Смотри.       И мне не оставалось ничего делать, кроме того, как повиноваться, ведь выбора у меня, мягко говоря, не было. Я видел в отражении, как руки мужчины аккуратно убирали влажные кудри с затылка и бережно обхватили шею. На какое-то время его прикосновения даже перестали приносить отвращение, осталось лишь одно чувство — дикий страх. Это был уже не испуг. Это было чувство, разъедающее меня изнутри настолько сильно, что глаза защипало от слёз. Это было неизбежно. Я понимал — если он сделает это, а он сделает, то я уже действительно до конца жизни буду привязан к нему. Это было трагически. Душераздирающе. Родарри наклонился и без всяких прелюдий впился сзади в шею, кусая глубоко и сильно, разрывая тонкую кожу острыми клыками. Я вскрикнул и замахал руками, пытаясь вырваться, но всё, что мог сделать — это продолжать смотреть на то, как мужчина терзает мою шею.       Это было чертовски больно, и остатки сил будто бы разом покинули меня, но великолепные мускулистые руки не дали мне упасть, держа на месте. Альберто уже перестал ставить метку и теперь с явным удовольствием, отразившимся на его лице в зеркале, зализывал место своего укуса.       Теперь, будучи довольным жизнью на все сто двадцать процентов, Родарри усадил моё почти что бессознательное тело на кровать и впился в губы быстрым, жёстким поцелуем, после чего, поправив чуть топорщащийся галстук и бросив на себя последний взгляд в зеркало, закрыл створку шкафа и направился к выходу из комнаты.       — Тебе принесут завтрак через пару часов, а пока можешь поспать, — даже не взглянув в мою сторону, произнёс мужчина, прежде чем потянуть на себя чёрную и блестящую от лака деревянную дверь. — Сегодня сиди в кровати и отдыхай, потом можешь делать, что захочешь, у тебя занятия возобновятся только послезавтра. — Он ещё несколько секунд помолчал и, прежде чем выйти наконец из помещения, не без удовольствия добавил: — С Рождеством, кстати. И спасибо за подарок.       С этими словами дверь за мафиози захлопнулась, и я наконец-то остался в одиночестве.       Рождество, мать его! Ровно год назад я встречал его в кругу семьи. Братья тогда ещё выпили весь наш небольшой запас шампанского, и мама долго, но совершенно беззлобно ругалась на них. Сестра, как всегда, сидела, уткнувшись в телефон, наверняка настрачивая все время своему парню, которого она так любила. Иногда она все же отрывалась от гаджета и даже вступала в короткие словесные перепалки с мамой, выгораживая братьев, а потом утыкалась в айфон, вновь счастливо, но немного глупо улыбалась в экран, получая очередное сообщение от любимого. И я ей тогда даже немного завидовал, конечно, кто в шестнадцать лет не хочет иметь любящего и любимого, а самое главное, «своего» человека? Помню я много думал о нем, воображая, каким же он будет? Наверняка очень добрым, милым, с красивой улыбкой и нежными объятиями. Будет старше меня на год или на два, а, может быть, мы даже окажемся одногодками. Я тихонечко цедил остатки шампанского из своего бокала, сидя в уголке на диване, совсем рядом с искусственной, украшенной до этого нами же, елкой. Мягко улыбаясь, я смотрел на огонь, тихонечко скрежещущий в камине, вперемешку с приятным треском дров; наблюдал за тем, как папа, не выдерживая больше маминых бурчаний, очень мило шикал на нее, брал за руку, ласково поглаживая по ладони, что-то весело шептал ей на ухо, и та, действительно переставая злиться, звонко смеялась в ответ. Братья, понимая, что на них больше не обращают внимание, допивали шампанское и приносили ноутбук, на котором мы вместе долго, иногда переругиваясь, выбирали фильм для уютного просмотра в Рождество, подключали компьютер к телевизору, приглушали свет в комнате и садились в обнимку, чтобы всем вместе тихо и счастливо насладиться фильмом и друг дружкой. Помню, в прошлом году мы включили мультфильм «Холодное Сердце». Все мы очень любили мультики, и даже папа, на первый взгляд суровый и серьезный владелец среднего бизнеса, ни разу не отказался от Диснеевского творения. Сестра, как всегда, пыталась сделать вид, что слишком взрослая, чтобы смотреть подобное, но не ушла к себе в комнату, а сидела рядом со мной, иногда задумчиво почесывая меня по голове и увлеченно следя за сюжетом. И я всегда думал, нет, не так, я всегда был уверен, что когда-нибудь, в один прекрасный момент, у меня тоже будет своя семья. Такая же большая и любящая. Такая же тёплая и крепкая, в которой уважают интересы каждого человека и прислушиваются к каждому мнению. Но некоторым мечтам не суждено сбыться. Как бы я не хотел быть счастливым, все мои старания и усилия были обрублены. «Такого никогда не будет. И я никогда не буду счастлив. И ко мне никогда не будут относиться уважительно. И меня никогда не будут любить.» Я лежал на кровати, в том самом месте, где до этого меня оставил Родарри, и громко, несмотря на сорванный до этого голос, рыдал, глядя в потолок. Я ненавидел все, что со мной произошло за прошедший месяц и не мог этого принять. Я не видел больше никакого смысла в том, чтобы жить. Чтобы дергаться каждый раз от прикосновений альфы? Чтобы делать только то, что он разрешает мне или приказывает? Чтобы каждую ночь ложиться под человека, которого я так сильно ненавидел? Чтобы ненавидеть себя каждый раз, после того, как кончить? Чтобы всю жизнь жить вот так, без мечты…

…и без любви?

Я понял, что все это — совершенно бесполезно. Я никогда не смогу смириться с тем злом, которое мне приготовила судьба. «Стерпится — слюбится» — как-то сказал альфа. Но хотел ли я его любить… Любить жестокого, злого, бесчестного, страшного и бездушного человека, с камнем вместо сердца? Хотел ли я терпеть все это ради того, чтобы однажды получить эту бесполезную любовь? Да и нужна ли была мне такая любовь? Когда любишь человека, а он лишь использует тебя, бьет и насилует на протяжении многих-многих лет. Любовь, за которую ты ненавидишь и презираешь себя? Нет. Не нужна. Я понял это. Я ясно, как день, увидел всю свою будущую жизнь. Увидел и содрогнулся. Нет уж, спасибо, не будет такого, не будет! Я дрожал от холода — еще не отошел от ледяного душа и теперь было холодно без одеяла. Но я даже не думал заворачиваться в него. Меня дико клонило в сон, но я не планировал спать. У меня были другие планы. Тело с новой силой дало знать о синяках, ссадинах, засосах, укусах и только что поставленной метке, которая символизировала мою принадлежность к конкретному альфе, как только я слегка шевельнулся. Мышцы болели, шея чуть ниже затылка горела огнем. Но мне было плевать. Моя физическая боль даже сравниться не могла с тем, как плохо я чувствовал себя в ментальном плане. Я резко сел на кровати, а затем также резко встал, еле-еле держась на ногах и чудом не упав в первую секунду. Боль стала моим новым лучшим другом, моим спутником в бездну. Всего-то за несколько часов я уже настолько сроднился с ней, что теперь почти перестал обращать на нее хоть какое-то внимание, не считая того, что из-за состояния моего тела я двигался медленно, а восприятие моим организмом окружающих вещей стало мутным и каким-то блеклым. Но это было совершенно неважно. Первым делом я кое-как смог дойти до двери, после чего мне потребовалось, наверное, несколько целых минут, чтобы просто-напросто запереть ее на замок. А потом я потащился на четвереньках в ванную комнату, чтобы найти что-нибудь достаточно острое для того, чтобы можно было без особых усилий сделать глубокие порезы. Я плакал, пока туда добирался. Я хотел жить, правда хотел, но умереть я хотел еще больше, еще сильнее. Я ежеминутно сопоставлял в голове все «за» и «против», но каждый раз «за» выходило в разы меньше. И все эти «за» были такими незначительными, что я даже не мог за них зацепиться, чтобы сохранить себе жизнь. Слезы текли в таком количестве, что застилали мне обзор, я громко всхлипывал, но все равно решительными движениями правого запястья стирал их снова и снова. Добравшись наконец до ванны, я осмотрел каждую сраную полочку в шкафу, но, как и думал, не нашел ни одного, мать его, одноразового лезвия для бритвы. Блять, он ведь гребаная глава мафии, у него где-то должно быть хоть какое-то оружие! Я вновь выволок свое тело в спальню, теперь меня трясло не только от ненависти к Родарри и к самому себе, но и от злости на то, что я не могу, сука, нормально покончить с самим собой! Я открывал все шкафы подряд, вываливая из них все, что мог найти, но это все было не то: сплошные костюмы, трусы, носки, даже огромная куча секс-игрушек, меня передернуло от той мысли, что он бы наверняка опробовал их на мне, если бы я остался жив. Хрен тебе, ебучий извращенец, не в мою смену. Да. Стоит ее закончить. Меня затрясло от бешенства из-за того, что я не мог найти ничего подходящего. Я полез в его тумбочку и, не найдя в ней ни хуя, кроме каких-то вонючих бумажек, ударил по ящику с такой силой, что на секунду показалось, будто бы я сломал руку. Однако, к счастью, все обошлось, и, к еще большему счастью, дно ящика слегка пошло трещиной, и я в миг осознал, что было второе дно. Там было потайное отделение. Как выяснилось, его даже не пришлось особенно долго искать, напрягши немного мозг, я понял, что оно открывалось сзади, снизу, и дернул за нужное выступление. На пол с грохотом упало что-то тяжелое. Пистолет. Я бережно взял оружие, со страхом вертя его в руках. Класс, что стоило делать теперь? Выстрелить себе в голову? А вдруг я не совладаю с ним и случайно выстрелю в другое место? На звук точно сбегутся люди и помешают мне осуществить задуманное. Блять, что же делать? А как им вообще пользоваться? А есть ли в нем патроны? Я придумал кучу доводов, почему не мог использовать оружие, не признавая перед собой главного: я боялся стрелять себе в голову. Я действительно больше всего на свете хотел умереть, но я боялся. Боялся стрелять. Я был так зол, начал бить по всему, до чего дотянулись руки, рыдая и проклиная весь мир. Меня так выбесило, что из всего самого разного оружия в мире, в спальне у ебучего дона Родарри, главы Нью-Йоркской мафии, и главы мафии почти что всей Калифорнии, я смог найти всего лишь один-единственный пистолет. Я уставился на собственное отражение в стенке шкафа, которую распахнул до этого при поиске нужного мне предмета, скорчил своему заплаканному отражению с красными глазами рожу и, окончательно взбесившись и разрыдавшись еще сильнее, бросил в зеркало тяжелый металлический пистолет. Зеркало тут же, расколовшись на сотни больших и маленьких кусочков, осыпалось на пол серебряным дождём. И тут мне пришла гениальная идея.

***

Я лежал в горячей ванне, от температуры воды почти не чувствуя боли и ощущая лишь бесконечную усталость вовсе не от произошедшего за последние несколько часов, а от всей своей испорченной, истоптанной и грязной жизни в целом. Ведь, вроде бы, мне все еще было семнадцать лет, однако казалось, что мне все восемьдесят. В тот момент я предельно четко понимал, что же чувствуют старики, когда говорят, что изжили свое, что так многое повидали на своем веку, что теперь им уже и не хочется видеть ничего больше. И что хочется им только одного — уйти на покой. Мне только недавно исполнилось семнадцать, а я уже не хотел больше ничего ни видеть, ни знать, ни чувствовать. Все, чего я хотел — смерть. Я взял в руку особенно крепкий, самый острый кусок зеркала. Он действительно хорошо резал, в чем я уже убедился: легко проведя по запястью, оставил им длинный красный след, из которого тут же выступила кровь. Повертев осколок еще несколько секунд в руках, я сделал первый вертикальный надрез по запястью, проникая стеклом глубоко под кожу. Это было действительно очень больно, несмотря то, что горячая вода сделала тело довольно бесчувственным. Я лишь громко выдохнул, даже не вскрикнув, даже не пустив слезу. Казалось, их уже не осталось, казалось, я выплакал все до последней капли. Руки сильно тряслись от боли, когда я второй раз проводил острым и уже сильно испачканным в крови куском зеркала по руке. Я чувствовал, что одного пореза недостаточно. Прекрасный сад, трава в нем такая мягкая, что можно проваляться на лужайке хоть весь день. Сад расположен за домом, мама так любит в нем копаться, она делает это и сейчас: хорошенько утрамбовывает землю под только что посаженным цветком, время от времени поливая почву водой. Я болтаю голыми пятками в небе, а рядом на раздвигающемся тканевом стуле сидит сестра. Она вслух читает нам с мамой «Дон Кихота», сюжет ужасно забавный, и временами я звонко смеюсь. Веет теплый летний ветер, чуть-чуть колыша темные пряди у меня на голове, и одна спадает прямо на глаза, загораживая обзор. Я несколько раз дую, но она все никак не желает убираться, сестра обиженно бормочет что-то о том, что я ее не слушаю, но все же продолжает читать. Я, наконец, рукой убираю прядь и смотрю на деревья, кроны которых едва-едва колышутся при каждом мимолетном дуновении ветерка. И листики на них кажутся такими маленькими-маленькими, ведь расположены так высоко. И эти листья все безумно красивы: они имеют тончайшие узорчики, и цвет у них прекрасный, зелёный, с множеством оттенков. И небо такое голубое-голубое… Что же будет с мамой, когда она узнает о моей смерти? А с папой, с сестрой, с братьями? Ничего, они сильные, они смогут пережить эту новость. И Родарри их не тронет: для него они не имеют значения, да и убирать их муторно и бесполезно. Подумает немного о них, да и забудет, плевать он на них хотел. Только пригрозит как-нибудь чтобы сильно не трепались о моей смерти, ну они и не будут. Все они переживут. Все они это вынесут, у них есть ради кого жить. А я больше так не вынесу. У меня совсем никого не осталось. Я уже очень плохо видел, что происходило, мир расплывался, и я сделал дрожащими руками последний, третий надрез, протыкая кожу вместе с веной. Руки вместе с осколком тяжелым грузом упали в горячую воду, окрашивая ее в плотный красный цвет и наполняя кровью. Я усмехнулся, представляя себе лицо Альберто, когда на следующий день он обнаружит эту картину. Губы лишь слегка дрогнули, не в состоянии двинуться, и тьма с каждой секундой сильнее окутывала меня. Наконец, я провалился в бездну. …И облака на небе такие мягкие, белые, почти прозрачные.