За стенами ада

      Стоял хмурый осенний вечер, чёрные тучи пушистым одеялом закутывали, словно обволакивали, посеревшее небо. Ещё немного, и вот-вот по оконному стеклу начнут стекать мутные дождевые капли, а по старому полупрогнившему профилю звонко забарабанит очередной надоевший за столько дней ливень. Какой день на улице льёт так, словно кто-то забыл выключить кран? Третий? Нервы уже начинали сдавать, хотелось сорваться, помчаться куда-нибудь далеко-далеко со всех ног, занять себя хоть какой-то работой, а не сидеть, словно птичка в запертой клетке, отвлекая себя всякой ерундой. Чимин не мог сосредоточиться ни на чём, кроме снедающих жгущих всё внутри мыслей о скорой работе. Неважно, что вне стен, за пределами которых он когда-то, не щадя себя, трудился, с головой отдавался работе, надеясь, что труды не пропадут зря. Однако, оказалось, всё было впустую. Карантин вряд ли бы дал людям возможность выбраться из клетки, из-под надзора, где каждый контролирует, следит за малейшим шагом. Где живёшь, словно под железным натиском, не замечая, что ещё чуть-чуть, и раздавят, словно жука. Теперь Пак это понимал. Был даже рад, что его забрали. Его труд не канет в лету, будет полезен. А Чимин избавится от чувства вины, что грызёт, сжимает изнутри. Хотелось забрать все высказанные в порыве гнева слова назад, не грубить, а сразу согласиться сотрудничать с трущобовцами. Им и так нелегко пришлось, пока люди, «избранные» отсиживали толстые зады в карантине, не беспокоясь ни о чём, они упорно боролись за жизнь, за право существования в этом мире. И справились, потратили почти тридцать лет, но отстояли территорию и право жить дальше. Сейчас учёный искренне всем сердцем хотел помочь, хотел самую малость загладить вину. Не только его, но и правительства. Того места, где рос, где понял, что не нужен никому, даже маме с папой, которые слепо следовали лжи чиновников. Обидно. До одури обидно. Но теперь всё изменится, пусть он потратит целую жизнь, но найдёт выход, поможет.       Пак удивлялся, не мог поверить, что один разговор с другом пару дней назад смог изменить его мнение, кардинально поменять взгляды на мир. Снова. Как когда-то давно, когда он только-только переступал порог взрослой жизни вдали от родных. Сколько тогда Чимину было? Девятнадцать? Или, быть может, двадцать? Всё так изменилось за это время. Только Хосок совсем не поменялся, всё тот же солнечный человек, что спасает одной только яркой, словно лучик света, улыбкой. Правда, поменялся Пак, очень сильно, и вряд ли когда-то станет прежним, каким был ещё пару лет назад. Он стал жёстче, упрямее, не верил больше никому, кроме одного-единственного человека, но сейчас отказывался его прощать. Слишком свежи воспоминания, слишком сложно так быстро принять. Даже в тот вечер, после разговора, отмокая в тёплой ванне, до красноты натирая нежную кожу жёсткой колючей мочалкой, думал. Много думал обо всём, что случилось. Не мог поверить, пусть и видел собственными глазами. Учёный был тем, за кем пришли, из-за кого умирали. Теперь он просто обязан спасти их. Эти люди вряд ли будут ему врать. Что-то недоговаривать? Возможно. Но не нагло врать, пользуясь, словно фарфоровой куклой, которую можно разбить, выбросить осколки и больше никогда не вспоминать. Эти люди гораздо лучше тех, кого он видел изо дня в день. Лучше высокомерных, наглых персон, таких как этот зазнавшийся селекционер с верхнего этажа — Джин. Чимин всегда недолюбливал таких, как он, а в особенности, его самого. Ким слишком горд, слишком любит себя, всегда действует так, как нужно ему самому. Пак отчаянно не понимал, зачем тот согласился помочь, мог просто потребовать вернуть его назад, за стены. Неужели, правда, угрожали? Нет. Здешний лидер не мог этого сделать. Слишком добрый, ценит то, что имеет, в особенности право жить. Не только своё, но в и других. Теперь Пак это видел.       Чимина поселили в какой-то старой, пропахшей сыростью и временем квартире. Всюду стояли облака пыли, неприятно щекотавшие чувствительную слизистую парня. Хотелось чихать каждую секунду вместе с красноволосым тощим парнишкой, которого подселили к Паку, или, быть может, наоборот. Учёный не знал, чья это квартира. Возможно, друга, возможно, лидера, возможно, просто старое, брошенное во времена эпидемии жилище. Пак не возмущался, решил довериться решению Намджуна, человека, кого здесь все настолько уважали и в то же время боялись. Парень даже рта не раскрыл, когда узнал, с кем его решили поселить. Смирился. Всё же этот человек был для него ближе семьи.       Но не сейчас.       Друзья молчали, сторонились друг друга. Если Хосок хотел хоть чуточку наладить контакт с упрямым гордым учёным, то тот обходил Чона стороной. Помалкивал, словно рыба, изредка кидая взволнованные взгляды на прямую напряжённую спину. Он скучал по другу, по тому, с кем провёл так много лет своей жизни, но чёртова гордость, что ядом сочилась по венам, не давала даже на метр приблизиться к нему, заговорить, как раньше. Хотя старший пытался снова сблизиться. Пытался начать разговор, но взамен получал лишь односложные ответы и отведённый в сторону полный тоски взгляд. Красноволосый старался изо всех сил, но вскоре просто забил, как в итоге решил Пак. Он больше не пытался говорить. Оставил парня в покое, просто уйдя в себя. А Чимин беспокоился, искоса наблюдал, страшась просто приобнять. Сказать, что больше не злится.       Парни ещё долго чистили, мыли, пытались привести в нормальный, пригодный для жилья, вид свою квартиру. Пыль, казалось, въелась в каждую щёлочку, каждый уголок этого дома. Приходилось отмывать всё, абсолютно все комнаты вычищать до блеска. Чимин успел искренне порадоваться, что старый протёртый до дыр диван и две жёсткие постели догадались накрыть плёнкой, от чего те пострадали меньше всего, правда, насквозь провоняли сыростью, так отчаянно въевшейся в стены этого дома. Они больше двух дней разгребали стеллажи, отмывали полы и все ровные гладкие поверхности, проветривая дом, раскрыв настежь окна. Каждый в своей комнате, подальше друг от друга. Негласно делили территорию, изредка стараясь незаметно помочь.       Стрелки часов, казалось, галопом мчались по циферблату, словно пытались умчаться от кого-то неизвестного, но такого пугающего, заставляющего коленки постыдно дрожать. Время шло, неслось со всей мочи, а Чимин ждал, где-то глубоко-глубоко упорно лелеял мысли о скорой работе. Он хотел довести дело до конца, хотел избавиться от тягучего, липкого, навязчивого стыда, адским пламенем жгущего всё внутри. Стыда за себя, за правительство, за то, что вовремя не поняли, каково пришлось людям. Детям. И если у Пака ещё есть возможность искупить безудержно грызущее чувство вины, то у карантина — нет. Эти жалкие министерские чиновники без сожаления оставили человечество гибнуть в цепких лапах кровожадных тварей, а сами искусно врали. Врали, подчиняли себе, принуждали быть благодарными. За что? Пак уже не знал, что лучше: жить в карантине, свято верить в ту ложь и просто сдаться или выживать там, где тебя могут сожрать в любую секунду, но ни за что не отнимут волю, желание жить.       В редкие свободные минуты, когда не приходилось ничего мыть, оттирать до скрипа, или когда жгучие дурманящие мысли отпускали хоть ненадолго, Пак, нацепив старенькие круглые очки, сидел за кипами книг, незадолго одолженных из обширной намджуновой библиотеки. Чимин всегда любил книги, с самого детства трепетно берёг каждую, что когда-то побывала в маленьких пухлых пальчиках. Пусть его не понимали, унижали, пытались сломать, словно некрасивую, не такую, как другие, замысловатую статуэтку, он держался. Отчаянно хватался за те сокрытые маленькие миры, которые открыли глаза, сделали из него Пак Чимина, имеющего свои взгляды, мысли, а не безвольное подобие человека, чью жизнь незаметно украли. Учёный нашёл у Намджуна самые редчайшие книги, те, про которых когда-то слышал или, быть может, читал о них в истрёпанных отцовских фолиантах, но никогда не видел вживую. Не только художественная литература, но целые массивные полки научной, той, что пока не приходилось читать. Пак до поздней ночи, согнувшись, сидел за письменным столом, совсем не видя времени. Казалось, в эти моменты оно не имело совсем никакого смысла, просто минуты, медленно или, быть может, слишком быстро перетекающие в часы. Порой хотелось выйти. Размять затёкшие мышцы, насладиться чистым свежим воздухом, каким Пак прежде никогда не дышал, только искусственно увлажнённым, с безудержно вырывающимся запахом химии и ещё чего-то. Парень мечтал выйти, прогуляться по окрестностям, увидеть куда больше, чем те крохи, что показал Хосок, но чёртов ливень, маниакально, безостановочно льющий под окнами, не давал пробраться на морозный осенний воздух. Капли истошно барабанили по тонкой, кажется, совсем не утеплённой крыше, сводя с ума, мешая спать, словно заковывая в железные цепи. Отчаянно хотелось заткнуть хоть чем-нибудь уши, только бы не слышать надоевший глухой стук, преследующий абсолютно везде, куда бы ни пошёл.       Пак почти всё время проводил в совсем маленькой узкой комнатушке, что была теперь его комнатой. Там стояли только совсем ветхая скрипучая кровать и деревянный, кажется, сделанный из массива липы, письменный стол. Небольшое окно выходило на обветшалый жилой район, где когда-то кипела жизнь, люди добродушно улыбались друг другу, гуляя с детишками, ещё совсем не догадываясь, какой ужас постигнет их через каких-то несколько лет. В комнате пахло древесной смолой и тонким, почти неуловимым шлейфом поздних цветов, ещё не успевших полностью отцвести. На стене висели на вид крепкие тёмно-шоколадные полки, оным Чимин быстро нашёл применение, сгрудив на них все принесённые от Намджуна книги. Поначалу учёный возмутился, не мог поверить, что ему придётся жить здесь, в такой маленькой, совсем тесной комнатке, ведь даже до́ма, в карантине, где парень по дешёвке снимал квартиру, его спальня была больше, чем эта, в два, а то и в три раза. Но в итоге смирился. Забил. Полюбил маленькую комнатку, где чувствовалось тепло, уют, а не давящий, держащий в цепких объятиях холод. Он, наконец, мог расслабиться. Спустя столько лет. Комната Хосока была не лучше, может, только чуточку шире. Пак случайно забрёл туда, пока старший усердно чистил пожелтевший холодильник от ржавчины. В хосоковой спальне умещались, помимо стола и кровати, ещё и тумба для вещей, кажется, одна-единственная в доме. И всё. Даже обои такие же, как у Чимина, с цветущей ранней павлонией на голубоватом, почти белом фоне, и тот же вид на скрипучую детскую площадку, где из-за дождя больше не собиралась мальчики и девочки.       Почти три дня чиминовы мысли витали далеко-далеко, где, кажется, бескрайняя пустыня и нет даже самого крохотного намёка на жизнь. Учёный дёргался, не мог сосредоточиться, а вопросы снежной лавиной сыпались на розовую голову. Почему его не оповещали о начале работы? Чем сейчас занимается Сокджин-хён, пока он, Чимин, отсиживается в старой квартирке, трусливо прячась от ливня? Чего вообще ждут эти люди? Пак не мог нормально спать не только из-за навязчивого гнетущего шума, но и из-за мыслей, вопросов, нещадно всплывавших в сознании, ежеминутно приходивших в измученную голову. Хотелось завыть громко-громко, чтобы слышал Хосок. Чтобы, наконец, сказал, что происходит. Иначе Пак не выдержит, сам помчится прямиком к лидеру, требуя ответов уже от него.       Волнения молодого учёного утихли только на третьи сутки, когда в их с Чоном маленькую обитель заявился высокий темноволосый парень с чёрными, точно смоль, глазами и лохматыми волосами, вихрами лежащими на голове. Кажется, его звали Чонгук. Он не представился, просто пришёл, сощурив широкие глаза, оглядывая Пака с ног до головы. Так пронзительно, слово пытался пробраться в самое сердце, пытался выудить самые потаённые тайны, увидеть насквозь. Он больше не казался ребенком, как при первой встрече несколько дней назад. Словно возмужал, окреп, скинул маску невинности и простоты. Теперь только недоверчивость, подозрение и тонкая, совсем неуловимая злость. Только за что? Неужели из-за того, что на него накричали по вине Чимина? Бред. Бред и ребячество. Может, Пак всё-таки ошибся?       Юноша стоял совсем не долго, изучал, осматривал каждый сантиметр на бледном лице, заставляя щёки постыдно краснеть. Кажется, словно он простоял ни один час и только потом тихим, отдающим хрипотцой голосом произнёс, почти не размыкая губ:       — Намджун сказал оповестить тебя о начале работы, — точно глядя в глаза, говорил он. — Просил проследить за тобой. Я зайду утром, отведу в лабораторию.       На этом всё. Больше ничего не сказал, просто развернулся и умчался, бегом спускаясь по лестнице, перепрыгивая вниз через две-три ступени. Чимин не успел даже возмутиться, не успел сказать, что ему не нужна нянька или телохранитель. Он просто стоял, смотря на удаляющуюся мощную спину, гордо расправившую плечи. Пак понимал, что Намджун поручил следить за ним не потому, что не доверял. Беспокоился. Беспокоился за Пак Чимина, того, кто должен помочь, должен спасти.       Чонгук не соврал. Пришёл следующим утром. Гораздо раньше, чем думал Пак, из-за чего ещё долго простоял на грязной лестничной клетке в объятиях морозного, пробирающего, кажется, до самых костей ветра. Упрямо колотил по двери замёрзшими жилистыми пальцами, зарываясь носом в тёплый колючий шарф и искренне, всеми клеточками озябшего крепкого тела, радовался, что догадался его надеть. А Чимин спал. Спал, накрыв голову жёсткой пуховой подушкой, прячась от шума раздражающих капелек, стучавших маленькими молоточками по крыше и окнам. Он долго не слышал навязчивого стука, кутаясь в теплом одеяле, не желая высовывать носа на холодный воздух, а когда встал, неряшливо путаясь в скомканной простыне, доверчиво надеялся, что откроет Хосок. Но друг словно испарился. Исчез ещё до прихода раннего гостя, умчался куда-то, не предупредив, не оставив даже записки. Чимин знал, что Чон не должен был его предупреждать, говорить, что уйдёт куда-то, но обида всё равно липким тягучим чувством растекалась по венам, тлела где-то глубоко внутри, расцветала пышными бутонами и не желала утихать. А Пак держал, скрывал, прятал всё в себе. Не хотел снова кому-то так близко доверять. Слишком больно, когда предают. И пусть. Пусть всё будет, как есть. Он справится. Найдёт в себе силы. Выживет здесь.       Ступая босыми ногами по холодному дощатому полу, розовенький всё же открыл железную, местами ржавую дверь, пропуская в свою маленькую обитель злющего, продрогшего насквозь парня с тёмными, точно адскими, большими глазами. Он еле сдерживал себя, глубоко дышал, стараясь не кричать, не ломать Паку кости, не отрывать в порыве ярости розовую голову. А так хотелось. Чон, за то нещадно долго тянувшееся время, успел сотни раз представить, как убивает наглого учёного самыми изощрёнными, жуткими, кровавыми способами. А Пак кричал, молил о пощаде.       Чимин старался не придавать значения гаденькой пугающей улыбочке, расцветающей на тонковатых обветренных губах парня и дикому, какому-то опьянённому, взгляду. Он только сухо извинился, смотря куда-то на широкую грудь темноволосого, а затем умчался вглубь, поспешно натягивая тёплые хосоковы вещи, которые тот, к слову, разрешил брать в любое время, и скрываясь ненадолго в ванной. Чон стоял в коридоре, по-хозяйски разглядывая квартиру, подмечая каждую деталь. У него дома никогда не было так чисто, уютно, по-домашнему. Гук не был жутким неряхой, но отчего-то вещи всегда разбросаны по комнате и слой пыли на массивном дубовом шкафу.       — Я готов, — прозвучал тихий высокий голос где-то справа.       Чимин. В бордовом, немного растянутом от частой стирки свитере и синих джинсах, кажется, слишком длинных и тугих для коротеньких накаченных ножек. Он смотрел прямо в чёрные, точно мерцающий пленительный агат, глаза. Смотрел вызывающе, как-то дико, словно пытался прочесть путающиеся, всё ещё злобные мстительные мысли брюнета. Это длилось недолго. Кажется, пару секунд, но на миг показалось, будто пронёсся не один год. Длинный, морозный, готовый наброситься и растерзать. Как тогда, тридцать лет назад. Затем Пак просто отвернулся. Уставился в стену, не смотря на высокого парнишку, что в два большущих шага подошёл к железной скрипучей двери, одним жёстким взглядом говоря следовать прямиком за ним.       На улице морозно. Даже на лестничной клетке холод пробивал, кажется, насквозь. Заставлял теплее кутаться в колючий, совсем старый шарфик и прятать замёрзшие пухленькие пальчики в карманы теплой хосоковой куртки. Погода как-то резко изменилась, приобрела совсем другие краски, постепенно готовясь к приближающейся, явно холодной, зиме. Ещё вчера лил дикий бесконечный дождь, а сегодня сыро и морозно. Лужицы покрылись тонкой мутной коркой, с каждым часом крепчавшей всё больше. Чимин искренне удивлялся, видя подобный контраст. В карантине никогда такого не было, всегда погода менялась медленно, монотонно, не принося неудобств, словно на неё воздействовал кто-то извне. А здесь — всё наоборот. Ничего наигранного, неестественного, только правда, острым лезвием режущая глаза. Пак это видел. Видел ветхие дома, что ровной колонной тянутся вдоль полуразрушенной дороги, нет ни одной машины, да и, кажется, людей, кроме двух околевших парней идущих за пару метров друг от друга. Один нагло смотрел вперёд, не пряча любопытства, разглядывал всё вокруг, даже крепкую фигуру темноволосого, что отстранёно смотрел своими адскими глазами куда-то вдаль и совсем не замечал заинтересованного взгляда ученого.       Паку жадно хотелось рассмотреть всё. Каждую мелочь, каждый кустик или трещинку, тянущуюся тоненькой или, быть может, огромной паучьей сетью по серому, местами уцелевшему асфальту. Чон вёл его вдоль старых магазинов с покосившимися вывесками, на которых местами сползала краска, в некоторых из них, к слову, всё ещё процветала бурная жизнь. Люди торговали исключительно предметами первой необходимости, закрывшись в маленьких помещениях от морозного колючего ветра. И неизвестно, как другие вообще узнают, что где-то в недрах старого города всё ещё продаются простенькая, пошитая на скорую руку, одежда, совсем не пахучее мыло или крохотные запасы еды. Всё это казалось до боли странным. Не таким. Не из этого мира. Люди не могли так жить, существовать почти тридцать лет. А за стенами всё это время кипела буйная раздольная жизнь. Карантиновцы совсем разучились ценить заработанные таким трудом вещи, плевали на все каноны и запреты с высокой кучи, теплили в сердцах злобу и зависть, даже не подозревая о бедственном положении тех, кто оказался за стенами.       И Чимин таким был.       Отчасти.       Учёный семенил вслед за гордой фигурой, стараясь подстроиться под его широкий быстрый шаг. Они петляли по морозным улицам, обходили бывшие магазины, дома или какие-то центры, от которых, ровным счётом, не осталось практически ничего. Только воспоминания. Хотя, кажется, и те давно уже канули в небытие вмести со старшим поколением, заставшим самые крупицы былых радужных дней. Пак устал, задышал тяжело, а в правом боку кололо так, словно тысячи иголок впивались под плоть. Хотелось остановиться, попросить отдышаться хоть немного. Но до одури стыдно просить. Чимин не был неженкой, часто, когда бывало свободное время, мчался в захламлённый спортзал на окраине своего городка. Тогда отчего сейчас стало так тяжко? Возможно, из-за другого, более настоящего состава воздуха или из-за слишком быстрой ходьбы, но дышать всё равно тяжело, даже спустя четверть часа.       — Долго ещё? — Пак исподлобья посматривал на высокого темноволосого паренька, зарываясь носом глубже в шерстяной шарф. Тот не спешил отвечать. Только коротко, совершенно равнодушно взглянул на жмущегося от дикого ветра учёного и крепче сжал губы. Кажется, здесь все, кроме, наверное, Хосока и Намджуна, упрямо недолюбливали розовенького. Не хотели отвечать на заданные немного скромные вопросы, недовольно хмурились, смотря на тонкую фигурку, что особняком стояла где-то в тёмном углу, не желая встревать. Этого стоило ожидать. Но всё равно досадно, и горечь растекается по венам, словно яд, пожирающий каждую клеточку.       — Почти пришли, — коротко, безучастно ответил, наконец, Чонгук, свысока глядя на пинающего пыльные дорожные камни Чимина. Сейчас Пак выглядел словно ребёнок, мальчишка лет семнадцати. Черты совсем детские: пухлые, розоватые губы, мягкие щёчки, упорно краснеющие на морозе и совсем небольшие светлые глазки, один, кажется, чуть больше другого. Да и ростом не выдался. Как он может быть успешным учёным? Внешность не должна быть настолько обманчива.       Хотелось спросить, задать волнующий последние несколько дней вопрос. Но стоит ли? Стоит идти на контакт с тем, кто явно этого не хочет, сторонится, сбегает, прячется ото всех где-то в собственном выдуманном мирке. Да и Гук никогда не был общительным, первым не начинал разговор с практически незнакомыми людьми. Стеснялся? Возможно. Но трепетно ждал, пока подойдут сами, начнут говорить, а он неуверенно поддержит, забудет снедающее душу стеснение.       Чон резко свернул в какой-то тёмный, практически незаметный переулок, прячущийся в тени двух грязно-серых четырёх или, быть может, пятиэтажных зданий. Чимин не заметил, не обратил внимания. Сейчас его больше волновало, зачем его затащили в это пропитанное какой-то странной гниющей вонью и затхлостью место. Повсюду валялись какие-то железки, некоторые замысловато скручены, словно некое ржавое подобие абстрактной скульптуры, некоторые искусно заточены и торчали остриём вверх. Казалось, упадёшь или случайно оступишься — проткнёт насквозь трепещущее сдавливающееся сердце. Пак сжался, инстинктивно подходя ближе к Чонгуку и не отводя заворожённых светлых глаз от железных труб, пластин, просто кусков, оставленных на земле, поросшей густым пушистым мхом какого-то странного жёлто-зелёного оттенка. Чонгук остановится возле массивной, даже в тени, сверкающей двери. Почти такой же, как и в чулане на Базе или как у Намджуна в кабинете. Парень тихонько постучал по железному мерцающему покрытию, дожидаясь, пока кто-нибудь откроет. Стук гулко разносился по территории, руша звенящую в окрестностях тишину, заставляя незаметно вздрогнуть и крепко-крепко стиснуть в прохудившихся карманах кулаки. Чимин не ждал, что двери так сразу отворят. Даже если кто-то там и был, вряд ли бы услышал настойчивый немного раздраженный стук. И с каждой секундой он в этом убеждался всё больше. А вот парень рядом, кажется, начинал злиться, хмуря лоб и до скрипа сжимая челюсть. Он не вытерпел, злостно пнул носком коричневого тёплого ботинка железную преграду, бурча проклятия под нос, словно думая, что Пак его не слышал. Хотя Чимин склонялся больше к тому, что Чонгуку искренне и абсолютно точно пофиг, слышат его или нет.       — Хён! Открой чёртову дверь! Холодно, — Чимин изумлённо расширил маленькие глазки, уставившись на Чонгука. Тот поднял темноволосую голову, сложил руки на груди, хмуро смотря куда-то на верхние этажи серого здания. Учёный не видел, что там. Угол обзора не попадал на крохотную точку, что так тщательно и утомлённо рассматривал Чон. Неужели там и правда кто-то есть? Кажется, будто здешние многоэтажки давно покинуты людьми. Тут больше никто не жил и не живёт, не улыбался добродушно соседям, мечтая скорее смыться и не привлекать лишнего внимания. Паку до сих пор не верилось. Пусть он и пробыл здесь почти две долгие, бесконечно тоскливые и мрачные недели, но не видел толком ничего. Только небольшой, всё ещё жилой микрорайон, где их поселили с Хосоком.       Чон медленно, немного лениво, подошёл ближе к Паку, вставая точно впереди него, будто заслоняя собой. Тот недовольно нахмурился, но покорно молчал, не желая лезть к парню. Он упорно не понимал и, кажется, совсем не хотел понимать, зачем им это? Зачем им так усердно, жертвуя собой, охранять какого-то низенького парнишку со слишком яркими для здешних мест волосами? Он всего лишь учёный, отчаянно теплящий в сердце надежду помочь, сделать что-то стоящее для населения. Розовенький сжал губы, отворачиваясь к бетонной стене и еле слышно фыркая куда-то в колючий шарфик. Чонгук, кажется, услышал его, приподнял легонько брови, но ничего не сказал. И пусть. Подумаешь. В здании послышался раздражающий, заставляющий невольно передёрнуть плечи скрежет и какой-то писк. Затем шаги. Гулкие, учащённые. Пак напрягся, готовясь столкнуться с кем угодно, он уже ничему не удивлялся. Дверь совсем тихо отворилась, являя взору серьёзный, нахмуренный, похоже, абсолютно всегда взгляд янтарно-карих лисьих глаз. Пак видел этого человека. Не помнил точно, как его звали, но кличку запомнил отчётливо ещё в лабораториях. Шуга. Учёный помнил его дикие, немного сумасшедшие глаза, направленные на охрану, белую, точно сахарную, кожу и грубый, приказывающий голос. Он будто был готов броситься под пули, закрыть всех собой, стреляя в каждого, кто попадётся на пути. Чимин тогда не на шутку испугался, даже не узнал его почти две недели назад в кабинете лидера. Слишком спокойным и уравновешенным был этот Шуга. Не таким, как Пак его видел впервые.       — Почему долго? Все уже начали, — голос шепелявый, низкий, чуть отдаёт хрипотцой, но такой уверенный и властный, будто он — главный, а не добродушный, любящий книги Намджун.       — Прости, хён. Не моя вина, — Чон покосился на розовенького, отходя чуть в сторону, а Чимин недовольно фыркнул, не скрывая досады. Он не знал, что придут так рано! Рассчитывал выспаться, но нет. Не удалось.       Пак завороженно посмотрел на осветлённого до снежно-белого оттенка парня. Он отличался от здешних. Был абсолютно не похож ни на кого из них, но и на жителя карантина тоже. Словно один-единственный не такой, как все. Со своими странностями, но искренне предан только одному человеку. Готов бороться ради него до конца.       — Мин Юнги, — лениво, почти безучастно протягивал грубую шершавую ладонь. От него пахло терпким сигаретным дымом и хозяйственным, вполне обычным мылом, но почему-то Пак уловил тонкий чуть ощутимый запах пахучих сосен. Так пахло только в кабинете Нмджуна. Нигде больше. А ещё у него длинные тонкие пальцы, по-своему красивые. Не такие, как у Тэхёна. Словно музыкальные, но мозолистые, мужские. — Можешь называть Шуга, — ни одного лишнего слова. Всё коротко, по делу, будто он совсем не любил говорить. Любил молчать. Хотя, возможно, это на самом деле так.       — Пак Чимин, — учёный пожал протянутую ладонь, дивясь, насколько маленькая и пухлая его ручка, по сравнению с шугиной. Даже смешно.       Юнги коротко кивнул, развернулся на пятках, одним строгим чуть уставшим взглядом говоря следовать за ним в серое тёмное здание, где, кажется, не горит ни одна лампочка. Розовенький осторожно глянул на Чонгука, как бы убеждая себя, что всё в порядке, не стоит нервничать и так отчаянно кусать пересохшие губы. Мин Юнги можно довериться. Намджун же верит. Чонгук еле заметно кивнул, встречаясь, кажется, впервые с таким боязливым робким взглядом настырного учёного и делая широкий шаг к хёну, что, оглянувшись, ждал их недалеко от входа. Чимин засеменил за Чоном, останавливаясь неподалеку. Ждал, пока тот захлопнет дверь, затем снова, стараясь выровнять шаг, последовал вглубь очередного незнакомого помещения с редкими окнами, выходящими на темную несолнечную сторону. Хотя солнце и так не выглядывало из-за тёмных пушистых туч последние дни.       — Хоуп рассказывал, что ты работаешь исключительно в одиночку, — медленно, чуть нехотя, начал Мин, ведя их по тёмным коридорам и сворачивая на бетонную крутую лестницу. — Мы постарались предоставить нужные условия, но, боюсь, Чонгуку придётся быть с тобой каждую секунду, пока ты находишься в лаборатории или вне неё. Это мера принята, дабы обеспечить твою безопасность. Придётся терпеть.       — Эм… хорошо, не буду спорить насчёт лабораторий, но я всё же не согласен, — твёрдо начал Пак. — Ему придётся носиться со мной везде? Даже дома? — учёный всем сердцем не хотел видеть это наглое, постоянно мрачное лицо рядом с собой все двадцать четыре часа в сутки. Этот парень пугал время от времени, и пусть, что он показался всего-то мальчишкой при первой встрече, но сейчас он им далеко не был.       — Не совсем. Он будет рядом только в лаборатории и будет провожать к ней и домой.       — А если я просто захочу выйти на улицу? — Чимин снова нахмурился, нервно выдирая вылезшие нитки из мягкого бордового свитера.       — Тебя должны сопровождать. Возможно, Хоуп, Чонгук или кто-то другой с Базы. Те же меры касаются и твоего коллегу. Сокджина.       Юнги остановился на третьем этаже, ступая по бежевому кафелю прямиком к светло-коричневой, совсем, как его новенький шкаф в карантине, деревянной двери с серебристым номером «68». Шуга вальяжно прошёл внутрь, придерживая дверь, позволяя Паку зайти, осмотреть, как ни странно, светлую огромную комнату, в которой, судя по всему, придётся ещё долго работать. Теперь это всё — его. Не такое, как в карантине. Некоторые вещи казались странными, не похожими аналогами того, с чем ранее приходилось работать. Здесь всё совершенно не так. Совсем по-другому, без лишних деталей, только пара шкафов, массивный, кажется, стальной стол посреди и куча старого оборудования. Учёный еле видел в этих ветхих, не раз чинившихся приборах то, что ему должно было действительно пригодится. Но всё же в глаза бросались ещё новые, совсем такие, как его старые вискозиметры, весы, анализаторы влажности. Интересно, откуда они у трущоб?       — Твой кейс в шкафу. Постарайся привыкнуть. Лаборатория Джина этажом ниже, я буду там, Хоупа — прямо напротив тебя, — Юнги дождался, пока Чимин скованно, нерешительно кивнул, затем развернулся на пятках, размашисто шагая к выходу. Проходя мимо Чона, остановился, хлопнул того по плечу, говоря что-то совсем тихо, чуть шевеля губами. Пак не слышал, не хотел слышать. Сразу, как блондин вышел, встревоженно помчался к шкафам, открывая все дверцы подряд. Сердце безудержно колотилось, кололо, сдавливало в железной хватке.       С его работами всё в порядке.       Большой серебристый чемоданчик с кодовым замком нашёлся мирно лежащим на одной из деревянных полок второго по счёту от окна шкафа. Он лежал рядом с чёрным глянцевым микроскопом, который Пак точно непременно осмотрит, как только увидит всё содержимое. Учёный подрагивающими пальчиками сжал кейс, трепетно прижимая к груди, любовно осматривая каждую сторону, словно мать, что годами не видела своё чадо. Чимину было абсолютно плевать, как на него посмотрит Чонгук, нерешительно жмущийся возле закрытой двери, не знающий, куда себя деть.       Для розовенького сейчас важно только одно — его работа.

***

      Работа овладела практически всеми беспорядочными мечущимися мыслями учёного. Тот днями корпел над книгами, собирая нужную информацию, практически поселился в лаборатории, проводя целые бессонные ночи возле новенького чёрного микроскопа, который ещё в первый день взялся усердно настраивать. Он не видел времени, совсем так же, как и в карантине. Приходил домой, в свою узенькую комнатушку с пьянящим запахом древесной смолы, практически под утро, а бывало, и вовсе не приходил. Только видел из окна лаборатории, как Сокджин-хён в компании Шуги исправно удалялся к себе ближе к восьми. Чимин же продолжал сидеть, сгорбившись, смотрел, писал, иногда метался с места на место, ища пробирки, бумаги или что-то ещё. Чонгук же тихонько сидел в углу лаборатории, изредка ходил по ней, подходя к окну или вдоль захламленных столов и сгорбленного Чимина. Старался не мешать. Лишь заинтересованно оглядывал кропотливую, нещадную работу учёного, порой словно прожигая того взглядом до самых костей. Будто хотел что-то спросить, узнать. А Чимин и рад ответить, лишь бы тот не смотрел так пронзительно, чуть хмурясь, но по-прежнему молча. Паку порой было некомфортно, что из-за него пареньку приходилось почти всё своё время сидеть здесь без дела, умирая от безграничной скуки. Пока учёный не успокоится, не закончит. Чон даже пару раз засыпал, сидя на стуле у шкафа. Сладко мычал себе что-то под нос и чуть ли не пускал слюни на тёмный или, реже, светлый свитер. А Пак только тихонько посмеивался, дивясь такому контрасту. Когда Чонгук спал, учёный всё же не ошибся, был слишком похож на ещё совсем невинного мальчишку, но с небольшими морщинками возле глаз и бровей. Интересно, сколько ему лет? Порой хотелось спросить, когда тот не спал, а слонялся вдоль столов. Розовенький даже поднимал голову несколько раз, уже решившись, но Чона, как только тот видел это, словно ветром сдувало от стола на уже родимый стул. Тот откровенно бездельничал, занимал себя книгами, которые тоже, кажется, унёс от Намджуна, или комиксами, но надолго его не хватало. Было заметно, что он хочет двигаться, чем-то помочь.       Чимин только единожды заговорил с ним, упорно настаивая не сидеть рядом с ним сутками, словно курица-наседка, а заняться своими делами, которые Чон явно не успевал выполнять. А тот упрямо мотал головой, продолжая коротать здесь время. Правда, после того разговора, точнее, длинного паковского монолога, о том, что Чон может свободнее перемещаться по помещению, тот начал заниматься в лаборатории. Порой отжимался, приседал, подтягивался на какой-то перекладине, что не убрали со стены, отчего стал на толику счастливее. Пак же порой откровенно пялился, пока темноволосый не видел, совсем забывая про работу. Как только приходил в себя, заливался румянцем, словно мерцающий гранат, стряхивая отросшую челку на глаза и молясь всем и вся, лишь бы Чон не увидел. Это всего лишь помутнение сознания. Это из-за недосыпа и откровенного забивания на еду. Из-за последнего, к слову, Хосок часто спорил с ним, принося прямо в лабораторию обед, но взамен получая только скупое спасибо и наполненный контейнер назад ближе к ночи.       Чимин трудился, просчитывал всё до мельчайших деталей, прежде чем действительно серьёзно взяться за выведение нового сорта пшеницы. Нужно было узнать каждую мелочь от состава почвы, чем он занимался ранее, до температуры, до каждого чёртового градуса. Он знал, что земля здесь не так плодородна, не всё приживётся должным образом, а времени практически нет, чтобы годами пробовать неудавшиеся попытки, эксперименты или что-то ещё. Этим он, возможно, займётся позже. Сейчас только одна цель — скорее вывести нужный сорт.       А ведь скоро зима.       — Чонгук, — внезапно начал Пак, невольно принуждая того остановиться и удивлённо поднять глаза на розовенького. Чимин же развернулся к нему, держа свои листы, сплошь заполненные ровным, красивым почерком. — Ты же живёшь здесь всю жизнь? — в ответ скупой неловкий кивок. — Какая здесь зима? Климат?       — Зима в основном сухая и холодная. Больше морозная, снега не так много, — парень по-прежнему хмурился, не отрывая тёмных глаз от пишущего в заметках что-то учёного.       — Хорошо, спасибо, — Чимин на секунду остановился, открывая рот, будто снова желая спросить, но неловко закусил губу, продолжая писать.       — Что-то ещё?       — Эм… да. Мне нужно попасть на поле, которое вы планируете засаживать. Можешь отвести меня туда?