Возможно

16 ноября, Новокузнецк

«Ты придешь ко мне в Крокус?» «А должна?» «Я тебя никогда ни к чему не обязывала и сейчас не стану. Просто приглашаю» «Что я там делать буду?» «Можем вместе спеть. Старое, бывшеснайперское» «Это будет карикатурно и жалко» «Почему?» «Потому» «В Олимпийском же не было» «Неужели ты не понимаешь, что в другую сторону это не работает. Ты умеешь быть гибкой, ты легко нашла общий язык с моей (нашей) публикой. Я так не смогу. Меня там не ждут. Я не хочу, чтобы это выглядело как пародия» «Хорошо, приходи как зритель, я оставлю для тебя вип» «Не знаю» «Что на этот раз?» «Просто не хочу» «Даже если я приглашаю?» «Тебя там и без меня есть кому развлечь» «Ты ужасно ревнивая. Ничего не меняется» «А ты всё такая же любвеобильная. Супружница там будет в первых рядах, пару бывших любовниц из директоров, еще и меня зачем-то тащишь. Тебе так поется легче, в окружении перетраханных женщин?» «Дура ты» «На себя, блять, посмотри» «Тебя требовала общественность, это не моя инициатива» «Так, значит?» «А то. Они и сейчас меня заебывают с Ледовым» «Можешь ответить им, что я не приду» «Ты же мне обещала. Я уже хотела скоро объявлять» «Найдешь себе другую девочку на подпевки. Из будущих любовниц» «Сурганова, так дела не делаются» «Плевать. Нет Крокуса — нет Ледового» «Это голимый шантаж» «Учусь у горячо любимой женщины» «Идиотка» «Кто бы сомневался» Отшвырнула в сторону телефон, дрожащими руками открыла новую пачку, закурила — слишком резко, до кашля. Зачем нужно было злить Сурганову сейчас, когда все только-только начало налаживаться — не понимала сама. Ну не говорить же ей, что не сможет, физически не сможет она высидеть в этом чертовом "Крокусе", что Светино пение, как и 25 лет назад, вызывает в ней бурю противоречивых чувств — от всеобъемлющей нежности до дикого, безумного, звериного желания, от переполняющего до краев счастья до тупой ноющей боли где-то в глубине грудной клетки. Как держать лицо, если ты одновременно ликуешь, страдаешь, течешь, тащишься, сходишь с ума и умираешь? Как в принципе выжить после такого? Когда вы вместе на сцене, вы на равных: ты занята своим делом, и вся энергия, весь секс, весь кайф от ее присутствия идет в музыку. Но слушать Сурганову из зала — увольте, здесь нет самоубийц. А Света бывает жесткой, даже жестокой. Диану вообще всегда это в ней поражало: то добрая мамочка — варит кашку, целует в макушечку, подтыкает одеялко, чуть ли не игрушки за ней, Дианой, собирает (на самом деле — стихи и ноты, и это не шутки — скрупулезно, как огромную ценность, дни могла на это тратить). Но если задеть — сразу Сталин в юбке: беспощадная, бескомпромиссная, и не вытащишь ее из этого состояния, пока само не пройдет. А проходить могло долго — Диана обычно просто уходила, уезжала, улетала — в зависимости от масштаба ссоры — чтобы вернуться уже в штиль. Малодушно так — всегда боялась брать на себя ответственность, даже за собственные отношения. А Светка нет. ...Руки дрожат, и сигарета уже, наверное, пятая подряд, а через несколько часов концерт, нужно на чек идти вот-вот, а как, если хочется плакать — горько, от души, носом в коленки, как в детстве? — Лариса, зайди, — охрипшим от ударной дозы табака голосом говорит в трубку и ждёт — сейчас, сейчас, скоро придут и вытащат, точно, в очередной раз вытащат. Пальцева появляется почти мгновенно, видит бледную Арбенину, бегает вокруг, причитает, пытается поить водой. — Таблетки мне принеси, любые транки, чтобы я концерт отыграла, Лариса, быстро, — скулит, отпихиваясь от бестолковых рук, и курит, курит, курит. — Да ты же бревном будешь на сцене! — Неси таблетки, дура, быстро, иначе я сдохну сейчас! — кричит так громко, что с трудом узнает собственный голос, и Лариса испаряется, и, кажется, не проходит и минуты, как перед глазами возникает знакомая ладонь со спасительной пилюлей в центре. Диана запивает ее водой и терпеливо ждет, когда станет все равно. К счастью, ждать приходится недолго.