Возможно

1 декабря, Москва

— Нахер, не поеду никуда. Ларис, отмени все. — Арбенина, не дури. Ты же сама прекрасно знаешь, что это невозможно, у тебя контракт. — Я должна сегодня быть в другом месте. Я не хочу ни на какие песни, мать их, года. Что я там делать буду?! — Это риторический вопрос, надеюсь? Петь, конечно. — Я там буду позориться, а не петь. Пальцева вздохнула, подошла вплотную, присела перед Дианой на корточки, взяла ее за руки. — Милая, ну что с тобой такое? Все же триста раз уже говорено-переговорено, подписано и запротоколировано. И ты прекрасно знаешь, что по щелчку пальца такие вещи не решаются. После Олимпа мы в откровенной жопе, и не в наших интересах сейчас качать права. Поедешь, споешь две песенки, какая сложность? Почему именно сегодня бунт на корабле? — Светка ждет меня в Крокусе, — неохотно выдавила из себя Арбенина и тут же опустила глаза — смотреть на Пальцеву ей почему-то было стыдно. — Светка тебя 15 лет ждет и сейчас не развалится. Отправь ей веник с курьером, если тебя так уж совесть сжирает. — Как у тебя все легко, Пальцева. Спой две песенки, попозируй с Лепсом, выступи в ночнушке, отправь веник, пошли нахуй Сурганову. Вот я делаю все это — и что? В каком месте лучше? Моя жизнь расцветает новыми красками? Я становлюсь счастливее? Какого хуя я вообще до сих пор прислушиваюсь к твоим советам, а? Отменяй ебаный маскарад и закажи мне такси в Крокус, — решительно встала из кресла. — Еще раз повторяю, что так дела не делаются, — Пальцева вскочила следом и силой усадила Диану обратно. — Ты споешь чертовы две песни, хочешь ты этого или нет, а потом можешь валить на все четыре стороны, лично Сургановой доставлю, хочешь? — Хочу, — упрямо. — Вот и будь умницей, одевайся, нам ехать пора. Подчинилась. Да и желание, казавшееся таким оправданным вначале, потихоньку начинало сходить на нет. Ну что она будет делать в этом Крокусе, ей-богу? Сурганова, конечно, обрадуется, может, скажет пару слов о Диане на концерте, может, выпьет с ней пару рюмок после. И все — каждый по своим адресам: Диана — в пустую городскую квартиру, потому что так и не научилась проводить такие вечера — после болезненных встреч — с детьми, Света — в Питер, в любимый дом, в быт с любимой женщиной. Женщина, кстати, тоже наверняка будет на концерте — при встрече сто процентов мило поулыбается, а за спиной будет посылать на Арбенинскую голову все кары небесные. И хорошо, если только на ее, а не до седьмого колена. В то, что Элла не такая, Диана категорически не верила. Ее вообще всегда смущали целиком положительные с виду люди — казалось, что за пазухой у них прятан скелетище размером больше них самих. Как правило, так и оказывалось. Да взять ту же Светку: при первой встрече — кудрявый Плюшкин, милашка, ответственная студентка, любящая дочь, талантливый музыкант, не человек, а сплошной рахат-лукум. Это потом Диана узнала, что голубоглазый ангел может пить литрами, курить как паровоз, виртуозно ругаться матом и трахаться как демон — сутками напролет, до стертых губ и пальцев, укусов и кровоподтеков, негнущихся ног и ноющих по всему телу мышц. До того, как они встретились, Диана думала, что она кое-что знает о сексе. И в первую робко-смущенно-глупо-грубую ночь утвердилась в своем мнение. О, как она была неправа! Как только Сурганова поняла, что в постели с Дианой можно быть собой, в нее словно черт вселился — и все восемь лет исправно выполнял свои обязанности. Иначе как объяснить, что 16 лет не вместе, а при мысли о сексе со Светкой сразу же горячо внизу живота, и зудят губы, и соски встают, как сраные оловянные солдатики? Черт бы тебя побрал совсем, Сурганова! Продолжала думать о Свете и в машине, и на месте, под умелыми руками гримеров и стилистов, и лобзая очередных якобы-друзей, и даже на сцене, старательно открывая рот под фонограмму. Казалось, что мысли о Сургановой — такой земной, распутной, жаркой, живой, настоящей — как-то примиряют ее с окружающей пластмассовой действительностью. И ведь примиряли же. …Интересно, а в постели с другими она такая же? Деликатная и одновременно грубая, запросто миксующая нежные прозвища с пошлейшими словечками, ежесекундно озабоченная ее, Дианиным, удовольствием, и при этом абсолютно естественная в каждом движении? Когда они расстались, Диана пыталась искать что-то похожее, говорила партнершам, как нужно, сама показывала на них же, и многие старались, и у некоторых даже немного получалось. Но разве можно полностью воспроизвести хриплый Светин голос, шепчущий на ухо такое, что Диана все годы неизменно заливалась краской; темнеющие от возбуждения глаза, иногда почти в черноту; музыкальные пальцы — одной рукой грубо входит, другой зажимает рот, и кусаешь ее пальцы, и они тоже погружаются в рот, и заглатываешь их во всю длину, и возбуждение накрывает еще больше, а воздуха становится еще меньше?! «Светка, пожалуйста, не уезжай после Крокуса. Пусть едут сами, а? А я подхвачу тебя, освободилась уже, и мы погуляем» «Нет, мне послезавтра в тур, я домой. Да и настроения нет, извини. Дурацкий концерт, все наперекосяк» «Это потому что меня не было!» «И поэтому тоже. Но теперь какая разница» Разница всегда есть, думала Диана, заказывая билет на ближайший самолет в Питер. И плевать, что завтра вечером нужно быть на очередной премии — она успеет. Рассчитала все практически по минутам — если улететь в обед, будет впритык к гриму. Сообщила о неожиданном отъезде Ларисе — та покрутила пальцем у виска, но в итоге смирилась, взяв с Дианы клятвенное обещание успеть на завтрашнее шоу, и даже согласилась отвезти в аэропорт. Все казалось настолько логичным и правильным — сегодня, сейчас хотелось в Светины руки любой ценой — что все обязательные мероприятия вроде регистрации и посадки Диана пережила играючи, с чувством абсолютной эйфории. И только когда самолет оторвался от земли, ей впервые стало по-настоящему страшно.