Возможно

2 декабря, Санкт-Петербург

«Лен, один вопрос: Света домой или на квартиру?» «Не знаю, что ты опять задумала, но иди нахуй сразу» «Я не сделаю ничего плохого, обещаю. Увидеть хочу. Я в Питере уже, прилетела ночным» «Я не собираюсь тебе помогать в очередной хотелке. Светка и так вчера самая не своя из-за того что ты, свинья, так и не приехала» «Слушай, глиста, хорош выебываться. Я же все равно узнаю, и тебе же лучше держать руку на пульсе» «На себя посмотри, освенцим» «А потом сходи нахуй» «Увижу — убью» «Пристрелишь, снайпер? Не смеши» «Света останется на квартире, одна, хочет отдохнуть от всех. И от тебя, тупица! Пишу только затем, чтобы ты не поставила на уши весь город. Не вздумай туда соваться, поняла?» «Родина тебя не забудет» «Иди нахуй, Арбенина. Могу повторять вечно» Взяла такси из аэропорта, уточнила, что им, возможно, придется ждать — заломил несусветную цену, но Диане было все равно. Параллельно загуглила работающий цветочный, заказала доставку какого-то невероятного букета прямо к подъезду — «да, девушка, мне срочно, шевелитесь». До знакомой улицы доехали быстро, следом доставили букет — яркие, свежие, влажные бутоны, Светке точно понравится! Оставалось только ждать: Сурганова ехала на утреннем Сапсане, плюс дорога от вокзала — вот-вот должна быть; и нужно успокоиться, и унять рвущееся наружу сердце, и быть убедительной, и настроиться на позитивный лад. Ничего не получалось — вздрагивала от каждой проезжающей машины, бестолково дергала двери (водитель каждый раз смотрел осуждающе), постоянно выскакивала покурить — дымила быстро, будто участвовала в конкурсе на скорость — не хотела быть замеченной раньше времени. И еле-еле успела юркнуть в такси, когда во двор въехала машина — за рулем, конечно, нежно любимая Жукова, кто же еще? И Света рядом, и какие-то фигуры на задних сидениях маячат — не иначе, как родные и близкие, мать их. Сурганова вылезла из машины, дежурно поулыбалась на прощание, махнула рукой — уезжайте, мол, не ждите меня. И действительно — выждала, пока авто скроется из виду, и только тогда пошла к подъезду. Медленно пошла, тяжело, и улыбка моментально испарилась с лица, и морщины проступили резче обычного, и стали заметны ее незаметные пятьдесят. Диана закусила губу, и так жалко стало — её, себя, эту глупо прожитую жизнь порознь — что пришлось сделать усилие, чтобы не разрыдаться. Поборола секундную слабость — надо бежать, пока еще успевает. Сунула водителю ворох купюр — судя по его обалдевшему лицу, намного больше, чем надо, подхватила букет, дернула дверь, практически вывалилась наружу. Сурганова не обернулась на возню за спиной — пришлось догонять, дергать за плечо, разворачивать на себя, ловить в объятья. — Т-ты что здесь делаешь? — и встревоженно, и радостно, и недоверчиво. — Я к тебе, — и побыстрее отдать букет, отгородиться им, спрятаться от объяснений — потом, потом, еще пару минут передышки, а потом точно найдутся правильные слова. Взяла цветы обеими руками, понюхала, разулыбалась — не натянуто, как пять минут назад Жуковой, а по-настоящему. — Ну хорошо, пойдем. Поднимаются молча — Света чуть впереди, то и дело оглядываясь — идёшь, мол? все ещё здесь? неужели не передумала? Долго звенит ключами, пытаясь попасть в замочную скважину — видно, что руки дрожат, пытается скрыть, но Диана замечает. И от этого почему-то становится легче: я не одна боюсь, нас снова двое, а вместе уже не так страшно. — Проходи, правда, душно тут, но я сейчас буду проветривать, — кладет цветы и ключи на тумбочку в прихожей, стаскивает ультрастильные, как и вся она, ботинки, снимает куртку. И каждое ее движение в ответ пульсирует в теле, и Арбенина не выдерживает — резко притягивает к себе, вжимает спиной в стену, жадно целует — сначала жарко и глубоко, а потом, словно пытаясь урвать побольше, мелко, невесомо, все, до чего может добраться — губы, шею, щеки, виски, лоб, нос, ключицы, и Света жмурится от этих прикосновений и, кажется, все понимает. Мысли становятся вязкими, как желе, и со скрипом проворачиваются в затуманенной горячечной голове. Ряд мелких пуговок на рубашке —почему их так много? Хочется дернуть резко, порвать все к чертям, но нельзя — аккуратистка Сурганова наверняка побежит пришивать, и момент будет испорчен. Расстегиваешь аккуратно, добираешься до белья, а сама еще в куртке стоишь, смешно, да? И Света будто читает мысли (да конечно, читает, разве кто-то до сих пор сомневается?) — помогает снять её в два движения, и обхватывает руками, и шепчет что-то на ухо, и заводишься от этого нежно-хриплого голоса еще больше. А потом одновременно, обе, прикасаетесь друг к другу, и тяжело выдыхаете — практически хором, и тут же вместе делаете глубокий вдох, чтобы хватило на новый поцелуй. Ноги уже не слушаются — опускаетесь на пол здесь же, на разбросанные куртки, на скомканные вещи, и Света почему-то оказывается сверху, и, осознав это, улыбается победно, и накрывает ладонью грудь, и проводит языком от ключицы до уха, и, как когда-то, ловишь ее губы в движении, и охаешь во время поцелуя, потому что ее руки уже внутри — черт возьми, только она одна знает, как, с какой силой и в какой момент. И тянешься сквозь пелену собственного удовольствия к ней — горячей, невыносимо влажной, знакомой до мельчайшего выступа, и она выдыхает хрипло твоё имя, прямо в губы, а ты целуешь в ответ — запечатываешь его там, фиксируешь, чтобы точно остаться внутри навсегда. — …Почему так темно? День же. — И жарко. Хотя зима же. — Издеваешься? — А ты? Я не успела ни окна открыть, ни шторы распахнуть, с чего тут свету и воздуху появляться. А лампочка в прихожей перегорела, когда ты задницей нажала на выключатель четыре раза подряд. — Не заметила. — Блин, ты совсем похудела, как воробушек теперь. Динь, родная, ну так нельзя, начинай уже есть. — Обещаю. Если ты вернешься. — Ты сама знаешь, что это сложно. — Любые твои условия, — приподнялась на локте, заглянула в глаза и, не сдержавшись, снова поцеловала — пока еще можно, пока она еще здесь. — Динь, я боюсь. Даже не с Эллой порвать — боюсь, что тебя надолго не хватит. — Возвращайся постепенно. Давай хотя бы сделаем наши встречи регулярнее. Черт возьми, Светка, за эти годы у меня были десятки женщин, но никто меня не чувствовал так, как ты. Я с ума схожу, когда ты ко мне прикасаешься, до сих пор. Поэтому и ушла тогда — не хочу, не могу ни с кем делить твою эту магию, мне самой мало. — …Я тоже соскучилась. — Я хочу еще. Накажи меня, Сурганова, последние 16 лет я была очень плохой девочкой. — Отвратительной, я бы сказала. — Полной дрянью. — Абсолютной. — Ну давай, сделай уже что-нибудь, чтобы я раскаялась. — Помни, что ты сама напросилась. — Да.