Юкимура-сама

1 год эры Гэндзи (1864 год). Токайдо (близ станции Оцу).

      На Токайдо не иссякающий людской поток подхватил Амагири Кюдзю. Его внушительную фигуру, словно речной валун, огибали такие же, как и он, путники. Десятки ног поднимали в воздух пыль, а голоса сливались в непрекращающееся жужжание.       Амагири поправил конусовидную шляпу и стер каплю пота с подбородка - утро было позднее, и солнце уже припекало.       До Киото оставалось около дня ходьбы.       Ни косых взглядов, ни неприкрытого любопытства он не замечал. Пусть себе смотрят. Шляпа прикрывала его голубые, как у сиамской кошки, глаза, отбрасывала тень на пол-лица, и только тонкий хвост рыжих волос был на виду, игриво извиваясь.       Следующая капля скатилась по щеке и упала на черный воротник, оставляя невидимое пятно. Мысли Кюдзю сосредоточились на фляге, висевшей на поясе: воды в ней оставалось на два глотка. Он не жалел, что не остановился набрать воды, пока была такая возможность - рези в животе, на его взгляд, были гораздо неприятнее жажды - и решил на следующей станции непременно купить саке, чтобы, смочив пересохшее горло, продолжить путь.       Заприметив вдалеке маленький каменный алтарь, приютившийся на обочине, Амагири направился к нему. Живая река беспрепятственно выпустила его. И когда он окончательно отделился от остальных путников, кто-то вслед сбивчиво выкрикнул:       - Ама...гири-сан!       Кюдзю сбился с шага и в недоумении остановился. Мало кому было известно его имя. Новых знакомств он старательно избегал. С теми же людьми, с которыми ему довелось познакомиться, он встречался исключительно на кладбищах, посещая их могилы, чтобы зажечь благовония. Поэтому то, что кто-то позвал его, было в высшей степени удивительно. Обернувшись, он увидел невысокого человечка в оранжевой одежде и соломенной шляпе, что, спотыкаясь и хватая ртом воздух, тяжело переставлял ноги, согнув спину под дорожным мешком.       Посох, ударяясь о землю, гремел кольцами, и мужичок обеими руками хватался за него, чтобы не упасть.       - И впрямь вы! У-у-ух, обождите... больше не могу... с ног валюсь, у-уф, - пыхтел он.       И Амагири терпеливо ждал. Вскоре монах с ним поравнялся, а, поравнявшись, сбросил мешок и устало простонал:       - Проклятая поклажа! Знал бы, что догонять вас придется, прямо в том лесу бы ее оставил. Что ж вы, сударь, бросили меня после того, как сами же в попутчики и взяли?       - Попутчики? - осторожно переспросил Кюдзю, сдвинув брови. Монах был ему незнаком.       В ответ послышалось ворчание:       - Короткая же у вас память. - Нервно подергав за тесемки, он распустил узелок под подбородком, снял шляпу и потер блестящую от пота лысую голову. - Ну? Теперь признаете? Внимательно смотрите! Ну?       Окинув настырного незнакомца долгим взглядом, Амагири неопределенно пожал плечами и приготовился развернуться, как бонза чуть ли не повис на нем, хватаясь за рукав.       - Я это! Лекарь. Лекарь из леса. Развалины... припоминаете? Лекарь Кодо!       - Кодо, говоришь? - с высоты своего роста пророкотал демон, и что-то недоброе послышалось в его голосе.       - Вы, видно, из-за одежи смутились! Но да я сам не в восторге. А что поделать?! - Кодо придвинулся вплотную и, прикрывая рот ладонью, встал на цыпочки с явным намерением поделиться тайной.       - За мной погоня! - не дожидаясь, когда вынужденный собеседник подставит свое ухо, жарко зашептал он. - Днем и ночью я в пути, десятки ри позади, но меня продолжают преследовать! Я был вынужден сменить одежды, однако хитрость моя не сработала. Не знаю как, меня нашли! Со станции Кувана я бегу без остановки в надежде, что моя голова доберется до Киото вместе с многострадальным телом! "Сумасшедший," - мысленно окрестил его Кюдзю.       Никакого монаха, лекаря или кто-то еще по имени Кодо он прежде в глаза не видел. И о развалинах, про которые тот втолковывал, не имел ни малейшего...       На ум пришло сравнение с червяком. И верно!       Демон по-новому взглянул на изворотливого человечка, примеряя на него нынешний образ. Определенно, тот самый. Но разве они не расстались две недели назад на станции Синагава? Амагири отчетливо помнил, как хозяин постоялого двора потребовал вдвое больше за ночлег, заявив, что чужеземцам вроде Кюдзю не место в его гостинице и если тот не заплатит, позовет самураев с заставы. И так как сумма, припасенная на дорогу, была весьма скромная, а путь предстоял неблизкий, Амагири не оставалось ничего другого, кроме как продолжить путешествие. Он и думать забыл про увязавшегося следом лекаря, а потому, спасаясь от погони, растворился в чаще леса. И был таков.       - Амагири-сан? Так что же?       Лжемонах ждал от него чего-то, однако, признаться, Кюдзю не до конца понимал чего. Переключив внимание на странный разговор, в котором не принимал участия, демон стоял в благородной задумчивости, в душе желая лишь избавиться от докучливого человека.       - Вы согласны? - не унимался тот.       Согласен с чем? Любой японец знал, что от безумцев следовало держаться подальше. Однако, столкнувшись с одним из них, Амагири пребывал в совершенной растерянности.       - Кодо-сан...       - О, не беспокойтесь! Я не стану для вас обузой! Ежели вы торопитесь в Киото... Как вам будет угодно! Для меня чем быстрее, тем лучше, уж в этом не извольте сомневаться! Не будь у вас меча, клянусь, не стал бы настаивать. Но, как вы можете заметить, я не имею ничего подобного, а потому нижайше прошу дозволения стать вашим попутчиком. Вновь.       Согнувшись в порывистом поклоне, Кодо громко выдохнул:       - Не отказывайте, прошу! "Верно говорят, что в споре побеждает тот, кто громче кричит, - с внезапным смирением подумал Кюдзю. - А впрочем... в лесу заплутать может каждый, и, полагаю, моей вины в том не будет."       И со словами: "Я бы хотел взглянуть на озеро Бива," - свернул с тракта, стремительно удаляясь от Кодо.

1 год эры Гэндзи (1864 год). Киото.

      Сайто ощутил дуновение. Прохладный ветерок забрался воротник и вызвал неприятную дрожь, пробежавшую вдоль позвоночника. На кончиках пальцев появилось странное покалывание, словно те секунду назад были онемевшими. Все тело будто сковала невидимая сила, напоминающая страх. И это ощущение показалось Хадзимэ... знакомым?       Во внутреннем дворе штаба не было ни души. Тишина, казалось, резко загустела, и даже ночной стрекот едва пробивался сквозь нее. Обхватив рукоять меча, Сайто широко расставил ноги и замер, настороженно прислушиваясь к окружающему миру. Нет, ему не показалось. Дело не в слухе. Вокруг, действительно, творилось что-то неладное. Ночные звуки напоминали нестройный хор, доносясь отовсюду, распадаясь на эхо, перебивая друг друга.       Ограда и черепичные крыши соседних домов завертелись перед глазами, точно игрушка-ветряк, с задорным жужжанием вращающая бумажными лопастями. Покачнувшись, Хадзимэ устоял. Но головокружение не прекратилось. На короткий миг померещилось, что луну заволокло облаками, и оттого перед глазами сделалось темно. Но луна, как и прежде, тускло светила, а небо оставалось безоблачным.       Создавалось впечатление, что все пять чувств восстали против Хадзимэ и спасенья от этого бунта не существует. Но через мгновение все прекратилось, словно неукротимая волна, так и не достигнув берега, разлетелась на брызги, ударившись о невидимое препятствие. Ласковый шепот походил на шум тающей морской пены:       - Вот мы и встретились, Сайто-сан.       Скрежет собственного меча, вытащенного наполовину, отрезвил, и Хадзимэ отпрыгнул в сторону. Пятясь к веранде, он планомерно изучал взглядом каждую тень, каждое дерево, где можно спрятаться. Враг находился совсем рядом, но где? Откуда доносился его голос?.. Лезвие осторожно заскользило в ножнах, демонстрируя крайне неприветливый настрой владельца - Сайто готовился к нападению.       Он будто бы со стороны видел, как белая ручка медленно тянется, а затем бесстрашно ложится поверх рукояти, не позволяя обнажить меч, как от тени веранды отделяется маленький силуэт и на том месте, где должно быть лицо, загорается пара огней. Мужчина было решил, что перед ним монстр, неведомо как вырвавшийся из клетки, в которой держали обезумевших членов отряда. Первым порывом было зарубить тварь. Однако та не пыталась наброситься и... Лунный свет упал на ее лицо.       - Ты!.. - пораженный увиденным выдохнул Хадзимэ.       Перед ним стоял живой мертвец. По крайней мере, таковой считалась Юкимура Чизуру, дочь сбежавшего предателя. Доказательством ее смерти служил пучок срезанных волос, предоставленный Сэридзавой. Обернув дело в свою пользу, тот долго бахвалился, что не упустил беглянку, вознося свое мастерство владения мечом, хотя в сущности убил беззащитную женщину. Но что толку вспоминать о покойнике? История та была давняя и довольно гнусная.       Все еще не верящий собственным глазам Хадзимэ уставился на призрака. Колыхавшиеся от дыхания белые, словно поседевшие, волосы приводили в ужас. И если бы Сайто не видел таких прежде, непременно, уверовал бы в существование нечисти. Взгляд переместился на лоб. Загнутые кверху рога отражали матовый свет луны.       Опустошенный взор столкнулся с его собственным. И опять холодок пробежался по спине. Какая-то неведомая зловещая сила таилась в глубине желтых, будто расплавленное золото, глаз.       Женская рука надавила на рукоять, и меч послушно опустился в ножны.       - Не стоит торопиться, - пригвожденный к земле шепотом мечник не сразу понял, что жадно внимает каждому слову. - Я пришла поговорить.       - П...поговорить? - в пересохшем горле саднило.       - Какое интересное лицо! Однако, Сайто-сан, я не верю, что вы забыли... - улыбка исказила ее губы, рождая жуткую гримасу. - Пора бы выполнить свою часть уговора. Будет несложно оказать маленькую услугу в ответ, да?       Медовый голос обволакивал и под мерный стук бамбуковой трубки вводил в состояние, дать определение которому Сайто был не способен. Он словно погружался под воду, теряя волю и желание сопротивляться. Все глубже и глубже. Будто камнем тянуло на самое дно, где не существует ничего, кроме беспросветной тьмы. Абсолютный покой...       Ну уж нет! Второй раз он на эту удочку не попадется!       Угрожающе зашипев, Хадзимэ выхватил короткий меч и рубанул им перед собой. Острое лезвие со свистом разрезало воздух в том самом месте, где должна была быть голова. "Невозможно! Куда она делась?!"       Недоуменно озираясь, он топтался на месте, готовый поразить любую тень. Шелест листвы заставил его броситься к ограде, за которой росло дерево. Но, подбежав вплотную, Сайто понял, что погнался за ветром. Все тщетно. Девушка как сквозь землю провалилась. Не могла же она?..       Истошный вопль сотряс воздух над штабом:       - УБИ-И-ИЙЦА!       Ступая по неровным каменным плитам садовой дорожки, Казама чувствовал, как по мере приближения к убежищу, портится настроение. Мерцающий свет, просачивающийся сквозь не затворенные створки, освещал кусты бурьяна у веранды. С улицы будто бы слышался стук посуды, а длинные тени приходили в движение, танцуя на промасленной бумаге. "Вот ведь, - с искренней досадой думал Чикаге, - сколько раз говорил, чтобы не ждала моего возвращения! Она настолько упряма, что солнце с запада поднимет, а рыбу заставит летать."       Очередная глупость, подвластная лишь женщине.       Добравшись до крыльца, Казама неторопливо разулся, блуждая взглядом в поисках ведра с чистой водой. Край сложенного письма выглядывал из-за пазухи, но Чикаге старательно избегал мыслей о нем. Предатели есть везде, они похожи на сорняки в саду. Наскоро прополов землю, можно пропустить корешки. Так, забирая блага земли, сорняки взойдут вместе с цветами, чтобы затем с ветром разбросать семена.       Итак, роль садовника отвели ему.       Тщательно вымыв ноги, Казама угрюмо уставился на намокший край рукава. Засохшие пятна крови размочились в воде, собрались в алые капли и, чуть задерживаясь на ткани, падали на ступени, подражая стуку дождя. "Если не хватило мужества откусить язык, значит, должен быть готов к смерти. Нужно быть последним идиотом, чтобы позвать на помощь среди врагов. И такие-то удальцы затеяли переворот? Позор да и только. Угораздило же связаться с Тёсю."       - Чикаге-сан?       Чикаге спешно скрыл грязный рукав от глаз. Из внешней комнаты раздалось шуршание: Гёко поднялась с татами. Замешкавшись у входа, она вскоре широко распахнула седзи. Теплый свет залил веранду, и ног демона коснулась стройная тень. Напряженно вглядываясь в темноту, взъерошенная после сна девушка облегченно выдохнула:       - С возвращением!       - Ты слишком беспечна, - проворчал в ответ Казама.       Подувший ветер заглушил шорох шагов, и он в тот же миг очутился на пороге комнаты. Разложенный посреди комнатушки футон, чадящая свеча, чай, оставленный на столике - все выглядело так, будто хозяин комнаты ненадолго отлучился, оставив дела незавершенными.       Взгляд упал на безвкусно расписанную ширму. Пожалуйста! Еще одно проявление упрямства! Сколько он боролся с этой вздорной особой, чтобы избавиться от жуткого предмета интерьера? Да что толку? Она сопротивлялась с таким остервенением, будто от этого зависела ее жизнь! А ведь всего-то надо было переставить ширму во внутренние покои.       Слабый запах духов из сливовых лепестков окутал Чикаге, и тот пристыженно отвернул лицо, не желая затевать ссору. Уже привычным движением протянув меч, он украдкой, словно не доверяя, проследил за тем, как Гёко бережно прислонила меч к стене. На секунду в его голове промелькнул страх: уж не заметила ли она кровь? Однако, сохраняя внешнее спокойствие, демон продолжил стоять ровно. В следующее мгновение заботливые руки легли на мужские плечи, а затем с легким шелестом упала к ногам накидка-хаори.       - Ванна готова? - умиротворенный повседневным ритуалом лениво поинтересовался Казама, похоронив излишнее беспокойство глубоко в душе.       - Да, - неслышно проронила Гёко и замерла в нерешительности. Укрывшись в тени высокой фигуры, она тоскливо подняла глаза на широкую спину, и красивое лицо исказила печаль, граничащая с отчаянием.       - Чикаге-сан...       Укор так и не прозвучал, замерев на приоткрывшихся губах. Отрешенно наклонив голову, Гёко покосилась на меч. Удушающий запах въелся в ноздри, едва впервые долетев до них. Человеческая кровь запеклась на ножнах, каплями, будто бусинами, рассыпалась по рукаву кимоно и коснулась мужской шеи, чуть выше воротника. Хватило одного взгляда, чтобы заметить.       Подчиняясь неведомой силе, девушка шагнула вперед, не слыша буйно колотящегося сердца, подняла подрагивающие руки, как если бы она была куклой, и, внимая внутреннему шепоту, прижалась к напрягшейся спине. Тепло, просачиваясь через мягкую ткань, касалось пунцовой щеки. Но в голове гудела единственная мысль: сейчас, вот сейчас ее оттолкнут!       Страдальчески сдвинув брови, Гёко стояла чуть дыша.       Удивление было настолько велико, что казалось, по каменному лицу Чикаге вот-вот пойдут трещины. Тонкие белые пальчики вцепились в ткань воротника, комкая ее в кулачках и подрагивая, словно от холода. От холода? Казаме страстно захотелось, чтобы на улице в эту минуту действительно ударили морозы. Самые что ни на есть крепкие. И, как знать, может, тогда бы это отвратительное, будто кто-то толкнул его, Чикаге, в яму с тлеющими углями, чувство прошло?       Первым порывом было стряхнуть женские руки. Но, прислушиваясь к слабому дыханию, Казама отчего-то медлил. Возможно, ему стало жаль девушку, вынужденную сидеть днями напролет в доме, и он понимал ее одиночество, несмотря на то, что совершенно не был способен постичь ее саму. "Сколько тебе лет? Как тебя зовут? Где ты жила?"       Порой Чикаге так и подмывало задать один из трех "запретных" вопросов, о которых он поклялся никогда не упоминать, и только слова Кимигику, звучавшие зловещим предупреждением, останавливали его:       - Покупая контракт, вы ни при каких обстоятельствах не должны спрашивать ее о прошлом. Она всегда будет рядом, когда бы вы ни пожелали, но исчезнет в тот же миг, стоит вам спросить.       И Казама согласился. "В этом нет ничего странного, - сказал он себе, - попадая в веселый квартал, такие как она должны избавляться от всех воспоминаний о старой жизни..."       На улице наперебой стрекотали сверчки. Пламя свечи хищно подпрыгивало, безмолвно отплясывая в отражении зрачков. Чикаге, окунувшись в размышления, неотрывно следил за ним, а воображение меж тем вносило все новые детали в картину пылающей императорской столицы. Он живо представлял, как будет выглядеть стремительно распространяющийся пожар с горы, слышал завывание ветра и гомон разбуженного города. Мрачное торжество, зародившееся где-то ниже желудка, разливалось по всему телу, напоминая о ярости и бессилии, о слабости и великом отчаянии. Пусть же загнивающая столица хлебнет из той же чаши! Пусть опустошающая сила его гнева обрушится на людей, а их страдания станут основанием возрождающегося клана!..       Сообразив, что мысли господина далеки, Гёко уткнулась лбом между лопаток и нарушила молчание:       - Что вас так задержало? - звонкий, как горный ручей, голос с ног до головы окатил демона. - Знаю, что вы скажете: это не моего ума дело. Но доверьтесь мне хотя бы немного! Гёко - это всего лишь Гёко. Ничего более. Я никому ничего не расскажу! Можете отрезать мой глупый язык, если думаете, что когда-нибудь усомнитесь во мне! Чикаге-сан... ждать в неведении слишком невыносимо!       Сковывавшие мятежную душу огненные тиски будто бы ослабли. Как бы ни была велика его ненависть и боль, девушке почти удалось перетянуть одеяло на себя. Самым что ни на есть наглым образом она пыталась залезть в его голову, чтобы оттуда вертеть им, как вздумается. Обнаружив это, Казама не на шутку испугался, ведь, захлопни он рот секундой позже, непременно, упомянул бы о чем-нибудь эдаком.       Верно, таково свойство женщин: без труда вкрадываются в доверие и стараются завладеть всеми секретами. Остро ощущая, в каком уязвимом положении находится, Чикаге поспешил высвободится из цепких объятий и неохотно повернулся.       - Мне не о чем тебе рассказать.       Такой ответ заменил бы ушат холодной воды. После самоунижения, сквозившего в женском голосе, Казама понимал, что жестоко посмеялся над слепой преданностью, приготовился увидеть слезы и терпеть заслуженные нападки. Тем не менее Гёко не выглядела оскорбленной. Не выказав ни разочарования, ни раздражения, она стояла, опустив глаза, и, по-видимому, давилась обидой, которая была слишком велика, чтобы проглотить целиком.       Тяжело вздохнув, Чикаге приказал себе быть терпеливым. Хотя за последнее время терпения ушло предостаточно. Шесть долгих дней он не знал, как привыкнуть к новым звукам в доме, прислушиваясь к топоту, скрипам, стукам и прочему шуму. Смирился с однообразной пищей, от одного вида которой ему становилось дурно. И даже нашел приятной временами излишнюю назойливость. Разумеется, будет совсем нетрудно проявить немного терпения и сейчас, не так ли?       Но и тут Гёко поступила по-своему: не дожидаясь извинений, низко поклонилась.       - Прошу прощения. Мне не следовало этого говорить.       - Гёко...       Притворившись глухой, она просеменила к столику, забрала поднос и с гордым видом удалилась на кухню, рассчитывая тем самым оставить превосходство за собой. Луна светила ей в спину, от чего тень падала на лицо, делая его отвратительно обозленным.       - Балбес, - обронил в пустоту Казама и, некоторое время потоптавшись на месте, следом вышел из комнаты.       Интересно, что все же подтолкнуло его на столь необдуманный шаг? Может, не следовало намеренно создавать трудности и поспешно покупать контракт? И что было бы, поведай он про убийство заговорщика да и про сам заговор, не говоря уже о демонах? "Н-да...она, непременно, пришла бы в ужас."       Образ перепуганной девицы живо предстал перед внутренним взором, и Чикаге зашелся невеселым хохотом, растревожив спящих птиц.       Кисть с монотонным шуршанием выводила на бумаге стройные линии. Пальцы умело управляли ею, безропотно подчиняясь воле разума. И эта связь была неразрывна. Несмотря на то, что изящные искусства Казама несколько недолюбливал, ему приносило удовольствие видеть аккуратное письмо. И будь он более тщеславен, повесил бы свое творение в нише - токонома.       Все еще придерживая край рукава, Чикаге отложил кисть и поспешил сменить неправильную позу. Стряхнув с себя напряжение, он внимательно перечитал письмо и оказался доволен проделанной работой. Ответ вышел в меру вежливым и, выражая, скорее, сомнение, носил сугубо рекомендательный характер. Другими словами, Чикаге был категорически против. Затея приютить в своем доме Амагири Кюдзю казалась ему крайне неудачной. Мало ли в Киото постоялых дворов! Ежели он каждого единомышленника на постой будет брать, то и на улице места не хватит. "Приятелями нас не назовешь. И на родственника моего не больно-то он походит. Нет, у всякой просьбы, как и у наглости, должен быть предел."       Причина отказа, однако, крылась вовсе не в отсутствии гостеприимства. Дело обстояло гораздо сложнее. И заслуженная, на взгляд Чикаге, неприязнь исходила из его убеждений. Самурай, малодушно сберегший свою шкуру после смерти господина, по натуре подлец и трус. Достаточным оправданием может послужить лишь месть. Но и той не последовало. Амагири Кюдзю предпочел отсидеться среди людей, не совершив ничего для восстановления чести. И если неотесанный китаец из Нагасаки сумел пробиться сквозь крепкую скорлупу отвращения, вызывав легкую симпатию, Амагири надежно увяз в презрении.       Отбросив письмо на край стола, Чикаге опустил взгляд на глиняную чашку.       - Совсем забыл...       Чай, что был в ней, застоялся. И, по правде, не возникало ни малейшего желания пробовать его. Чашка стояла на столе с прошлого вечера. Нетронутая.       Брови угрюмо сошлись на переносице, но Казама и не старался выглядеть невозмутимо, упорно сверля взглядом серую поверхность глины, будто собирался заставить содержимое чашки вскипеть.       С ночи его неотступно преследовало чувство вины. Но раз за разом он призывал себя запастись терпением. В доме из двух комнат рано или поздно выдастся случай принести извинения.       Так или иначе усидеть на месте было непросто.       Чикаге отказывался признавать, что его задевало отсутствие Гёко. "Что за вздорный характер, - думал он, поднимаясь с подушки. - Знай я заранее, что этим все обернется, сбил бы полцены за контракт."       Поправив хаори, висевший на плечах, демон устремился к перегородке, рывком распахнул створку и...       По ту сторону порога никого не обнаружил. Веранда, залитая солнцем, полупрозрачное безоблачное небо, приоткрытая калитка с застрявшим скрипом в петлях. И дом, погрузившийся в стрекот цикад. Разочарование кольнуло в груди. Почему-то он ожидал, что девушка сию минуту предстанет перед ним. Непременно с подносом в руках. Возможно, слегка удивленная. Наклонит голову и осторожно обратится к нему:       - Чикаге-сан? Вы снова уйдете, не пообедав?       Тогда он... А что сделает он? Поблагодарит? Да, скажет, что признателен за заботу. Ведь это правда. Но также скажет, что вернется пораньше, как раз к ужину.       Она притворится расстроенной и ответит, что обязательно дождется его возвращения. Приготовит на ужин рис с рыбой - снова без каких-либо изысков - одним словом: сносно.       - Чикаге-сан?..       Подогреет саке и встретит его, Чикаге, с нежной улыбкой. И, разумеется, к нему вернется прежнее настроение, он позабудет о ссоре и о том, насколько сильно хочет свернуть шеи проклятым заговорщикам, которым не хватает решимости совершить задуманное. Забудет о коварной погоде и о том, как жадно ловит по ночам каждое дуновение. Позволит увлечь себя ничего не значащей беседой и не станет ничего скрывать.       - Чикаге-сан!       Опешив, демон недоуменно повернул голову. Объект его размышлений стоял, прижавшись плечом к перегородке. В руках у нее был поднос с едой. Растерявшись, Казама шагнул назад.       - Вы и сегодня собираетесь уйти без обеда? - повторила вопрос Гёко. В голосе слышались явные нотки недовольства. - Так и знала. Раньше обычного за овощами пошла и все равно не успела.       В немом удивлении Чикаге проводил взглядом юркую фигурку, забежавшую в комнату. Ее искренние хлопоты забавляли. Она ворчала, точно старая жена, убирая чернила и кисти. Не укрылась от нее и чашка чая, но, кипя от возмущения, Гёко сделала вид, что той не существует, и непримиримо водрузила поднос на стол.       - Прошу!       Она не держит обиды! Волна облегчения захлестнула демона, и ему показалось, что ясное небо стало еще чище. Сдерживая желание расхохотаться, Казама скрестил руки на груди и стал ждать.       - Чикаге-сан! Еда остывает!       Видимо, она намеревалась любым способом накормить его этой стряпней. Столкнувшись с решительным взглядом, Чикаге скрыл улыбку. Веселые огоньки, столь редко появлявшиеся на свет, заплясали в его глазах, придавая лицу мальчишеский вид. Нет, он больше не станет вспоминать о прошлой ночи. С этим покончено!       Отбросив ненужные сожаления, мужчина охотно поддался уговорам и вернулся за стол. Стоило ему раз щелкнуть палочками, как напускной гнев Гёко улетучился, однако она по-прежнему походила на нахохлившегося воробья и, сидя по левую руку, внимательно следила, чтобы в плошке не осталось ни одной рисинки.       Рука с палочками замерла у рта, как если бы у Чикаге внезапно пропал аппетит. Не окончив скромную трапезу, он будто о чем-то вспомнил и посмотрел на письмо.       - А что, Гёко, есть ли у нас саке?       Вопрос не стал таким уж неожиданным, раз к чаю хозяин дома интереса не проявлял, тем не менее девушка не скрывала недоумения:       - Вот уж не припомню.       - Тогда сходи в самую дешевую лавку, купи немного. У нас будут гости.       И, кивнув каким-то своим мыслям, Казама вновь принялся неспешно жевать, прямо-таки лучась от довольства.       Отбросившая опостылевший образ Гёко Чизуру уверенно петляла между прохожими, скрываясь под цветными зонтиками, мелькая то на одном, то на другом краю улицы. С самого утра ее переполняло удивительное волнение и необычайное чувство уверенности в том, что произойдет что-то хорошее. "Я жива, и небо голубое!"       Обычно, чтобы почувствовать себя счастливой, ей было достаточно думать в подобном ключе. Но сегодня источником радости служило нечто, не имеющее образа и границ.       Может, новость о гостях так подействовала на нее?       Юкимура довольно улыбнулась своим мыслям, ухватив за хвост то самое. "Все оттого, что мои труды принесли результат. Вот уж не думала, что Чикаге Казама на деле окажется таким простаком!"       Остановившись у входа в лавку, она залюбовалась пестрыми тканями. Дорогие изысканные шелка кому угодно могли вскружить голову. И Чизуру не стала исключением. Но ей не сколько хотелось роскоши, сколько было приятно просто поглядеть на удивительно красивые вещи, обладательницей которых она, скорее всего, никогда не станет.       Эта безобидная привычка навеяла воспоминания о тех днях в морозном Эдо, когда побитой палкой хангёку приходилось тайком кормить портового воришку.       - Я куплю вам кимоно! - убежденно заявил он, взашей выгнанный из лавки. - Не из хлопка! А из лучшего китайского шёлка! Намного красивее того тряпья, которым торгует этот мошенник!       И плюнул на порог.       Побагровевший торговец, грозно потрясая в воздухе кулаками, выбежал на улицу. Но мальчишка-китаец, увлекая девушку за собой, был уже далеко, с хохотом мчась по улице. "И ведь купил, - тоскуя о любимом красном кимоно, вздохнула Чизуру."       - Барышня, не изволите зайти?       Мальчик-слуга с самым услужливым видом стоял перед ней, внимательно разглядывая посетительницу и оценивая ее возможный достаток. Прилично одетая девушка выглядела вполне зажиточно.       Опомнившись, Юкимура залилась краской.       - Барышня!       Прижимая руки к груди, она покачала головой.       - Нен-нет, благодарю! Мне ничего не нужно. - Стыдливо пятясь, несостоявшаяся покупательница налетела на кого-то из прохожих. - Ох! Прошу прощения!       Опустив глаза, она обнаружила, что деревянной подошвой отдавила незнакомцу кончики пальцев. Причитания возобновились.       - Совсем растяпа стала! Ай-йя, какая неуклюжая! Простите меня! - шарахнувшись в сторону, Чизуру несколько раз поклонилась, а, распрямившись, заглянула пострадавшему мужчине в лицо. Не сильно гневается ли он? От одного взора на заткнутые за пояс мечи душа холодела. Если такого человека разозлить...       Удивительно, но ей не удалось заметить и тени заслуженного негодования. Высокий самурай лишь испытывающе смотрел на нее, не выказывая чувств. Выглядел он, в целом, довольно обычно, если не считать ярко-голубой накидки. Особой свирепостью не отличался и взгляд. Он скорее был... вопрошающий? "Ничего страшного, верно, не произошло, и зла он на меня не держит, - простодушно решила Чизуру. - А коли так, надо бы мне уносить отсюда ноги. Уж больно этот господин чудной. Глядит так, словно я его старая знакомая, съевшая последнюю миску риса в доме. Не к добру это."       Но не успела она вежливо распрощаться, как самурая окликнули:       - Хадзимэ-кун, мы уходим!       Группа самураев в похожей одежде прокладывала себе путь среди не на шутку перепуганных горожан. Улицу точно парализовало. И отряд неминуемо приближался к Хадзимэ, на невозмутимом лице которого промелькнула нерешительность. Казалось, он стоял на краю пропасти, отрезанный от спасения огненной стеной, и ему предстояло выбрать: повернуть назад или броситься вниз? Разрываемый мучительным выбором, он в сердцах обругал себя. "Зачем только увязался за ней?!"       Окита Содзи был всего в двадцати шагах, когда Хадзимэ негромко зашипел:       - Быстро в лавку! - и для острастки схватился за рукоять меча.       Смертельно побледнев, девушка, однако ж, не могла пошевелить и пальцем. От жуткого испуга душа покинула маленькое тело, и она бы и дальше стояла столбом, если бы Сайто с силой не толкнул ее в укрытие.       И сделал он это, надо сказать, весьма вовремя.       - Что же это, Хадзимэ-кун, - растянул губы в леденящей улыбке Окита, непринужденно постукивая худощавыми пальцами по навершию рукояти, - прошлой ночи мало, и ты никак не расстанешься с красоткой?       - Понятия не имею, о чем ты.       - А! Будет тебе! Зачем же ты тогда ее спрятал? Подумать только! Мы делим поровну саке и женщин, а наш Хадзиме припрятал одну для себя и не хочет сознаваться?..       На затылке у Чизуру зашевелились волосы. Слушая приглушенные голоса, она могла лишь только гадать, чем насолила парочке вояк, и молиться, чтобы тот второй не явился по ее душу. Рассеянный взгляд, блуждая по прилавку, наткнулся на того самого мальчика-зазывалу. Напуган он был не меньше, хотя лицо было не таким белым. Судорожно жестикулируя и делая огромные глаза, он всеми силами привлекал к себе внимание.       "Барышня, сюда! Скорее сюда!"       Чизуру долго вчитывалась в обрывочные движения, пока, приглядевшись, не сообразила, что он показывает на запасной выход.       - Казама-сан, к черту твоих заговорщиков, - глаза Ширануи весело заблестели. - Почему бы тебе не рассказать о том, как ты из дома Журавлей уволок прелестную пташку, а? Как она? Хороша? Слышал от Кими-сан, что эта малышка толком не успела завершить обучение. Ну и ну! Только представьте, Кюдзю-сан!       Кюдзю заставил уголки губ дрогнуть - он всегда старался, чтобы его отстраненность приобретала налет вежливости.       - Совсем недавно этот монах был одержим женитьбой, по его походам к госпоже О-Сэн можно было время сверять! И внезапно я узнаю - клянусь, ничего более чудного мне не доводилось слышать! - наш господин купил девицу, еще не ставшую юдзё! - Кё подался немного вперед. - Сколько ты за нее заплатил?       Чикаге держался невозмутимо:       - Моя цена была выше той, что предлагали за контракт. - Он позволил голосу звучать насмешливо, зная, что тем другим господином, пытавшимся купить Гёко, был Кё. - Право, даже неловко иметь небольшое состояние - каждый проходимец считает своим долгом побеспокоиться о его сохранности.       Громкий смех перебил его.       - Ай-йя, Казама-сан! Этот проходимец всего лишь собирает сплетни! Ни больше ни меньше!       - Хм?       Ширануи примирительно поднял кверху ладони.       - Девушка твоя! Разве я сказал, что нет? Только... иметь жену и любовницу... Осилишь? Разумеется, - тут же поспешил добавить он, - это не мое дело. И все же, где та маленькая плутовка? Мне безумно хочется взглянуть на нее!       Это не было ложью. Он всячески пытался скрыть свое нетерпение, но тем не менее выглядел чертовски неубедительно. Глаза беспорядочно метались от угла к углу, не находя ничего, за что можно было бы зацепиться. Волнение пересиливало любопытство, хотя Ширануи до смерти хотелось узнать, как Юкимура-сама устроилась под одной крышей с Чикаге. Стали ли они близки? Насколько ее новая жизнь похожа на дни в Нагасаки? Все это не давало покоя, и Кё сидел как на иголках. Хотя одна мысль, приятно согревающая душу, все же крутилась в голове. "Простака обводят вокруг пальца, а ему хоть бы что... вряд ли наш Чикаге-сан когда-нибудь выберется из очаровательного обмана."       С другой стороны, глядя на беспокойного гостя, Казама думал, что тот чем-то похож на Гёко. У обоих время от времени физиономии принимали одинаково суетное выражение, а речь становилась слишком быстрой и оттого местами нечленораздельной. Манера, даже акцент... Что же, в мире случаются совпадения. Порой попадаются похожие люди. С этим ничего не поделать.       Так сказал себе Чикаге, лишь больше укореняясь в подозрениях.       - Завтра подходящий день, - в этом немом противостоянии рокочущий голос Амагири был подобен удару в гонг. Две пары глаз вопросительно воззрились на неразговорчивого собеседника, истолковывая услышанное по-своему. Однако тот, видимо, не ожидав столь пристального внимания, с объяснениями не торопился.       Сохраняя вид глубокой задумчивости, все трое вздохнули.       Неожиданно, совершенно не следуя общему настроению, Ширануи звонко хлопнул себя по колену:       - Что ж! Нужде не прикажешь! Не знаю как вы, Кюдзю-сан, а я спешил сюда прямо из хмельных объятий Симабары. Казама-сан умеет удивить, нагрянув с приглашением, когда его не ждут. Можете себе представить...       Скривившись, как от горькой пилюли, Чикаге несколько раз махнул рукой, меньше всего на свете желая слушать продолжение рассказа и надеясь сию же минуту избавиться от присутствия Ширануи либо провалиться под землю.       Хрипло посмеиваясь, Кё поднялся с татами:       - Обещаю, что поведаю эту историю чуть позже. Но от себя добавлю, что бесславнее побега еще не видал!       Лицо Казамы нервно перекосило, демонстрируя лишь малую часть гремучей смеси чувств, основным ингредиентом которой был и по-прежнему оставался жгучий стыд.       Амагири безучастно кивнул, хотя увиденных мук хозяина дома было достаточно, чтобы смутить его самого.       - Будешь много злиться, господин монах, - продолжал Ширануи с веранды, вдыхая полной грудью вечерний воздух и избавляясь от невыносимого давления под животом, - и не ты от женщин, а женщины от тебя, как от огня, бежать будут! Ха-ха, подумать только!.. И ведь до самой смерти не забуду!       Безудержное веселье прервал сухой комментарий:       - А вам не помешало бы справлять нужду в более укромном месте!