с точки зрения вечности

Мы сидели на кухне за разными концами старого стеклянного стола. Его поверхность была покрыта царапинами настолько густо, что столешница стала ужасно мутной, и сквозь неё еле-еле виднелась моя юбка и черно-белая плитка. Кудрявый юноша напротив играл с ложкой и недоеденным шоколадным пудингом, набирая некоторое количество десерта на ложку, а потом резко переворачивая её так, чтобы все содержимое с характерным звуком плюхнулось обратно в стаканчик, забрызгав стол липкими каплями. И так очень много раз. За все это время мы не проронили ни слова, и минуты, проведённые друг с другом казались ничем иным, как чертовой вечностью или чем-то даже дольше и мучительнее, чем она. Я внимательно рассматривала свои руки, пытаясь сконцентрироваться на обыденном, чтобы наконец отвлечься от слез, но все было тщетно. Незнакомец тоже выглядел погружённым в себя, однако, он все же сумел вынырнуть из омута, чтобы поговорить со мной. Видимо, пудинг ему уже надоел. — Вивьен, да? — спросил он, облизывая ложку, — тебя же Вивьен зовут? — Да, — я порядком оживилась, — а вот ты не представился. Как тебя зовут? — Знание — гибель, нас чаруют сомнения… — качая ложкой в разные стороны, юноша процитировал Оскара Уальда, — туман делает вещи прекрасными. — Брось ты, — я задумчиво ухмыльнулась, вспомнив, что видела его имя, написанное на одной из музыкальных грамот, висевших на стене в той светлой комнате, — Финн Вулфард. Туман делает вещи прекрасными только в том случае, если они хорошо завуалированы и без такого глупого подтекста, как у тебя. — О, нет, меня раскрыли, — безучастно ответил он, бросив ложку прямо перпендикулярно пудингу так, что она воткнулась в него, как лопата в землю. — А ты очень интересный собеседник, — язвительно заметила я, переведя взгляд на часы, — что-то твоя мама слишком долго ищет ключи на улице, может, ей позвонить? — Знаешь, лучше не стоит. Она в последнее время вообще очень странно себя ведёт. Месяц назад уволилась с руководящей должности в крупной компании, чтобы устроиться в какую-то непонятную конторку, где, как она говорила, платят в три раза больше, но нерегулярно. Оборвала связь с моим отцом, который уехал по работе на неопределенное время в Канаду, теперь он постоянно названивает мне на домашний телефон с просьбами присмотреть за ней, и все такое. Видимо, он подумал, что она свихнулась, — Финн покрутил пальцем у виска и начал говорить тише, — но в последнее время мне кажется, что я сойду с ума, живя с ней в одной квартире. — А что она такого делает? — я была удивлена тому, что он вдруг так разговорился на, казалось бы, довольно личную тему. — Прямо по коридору есть комната, в прошлом, моя спальня. Так вот, она пару недель назад привезла домой четыре или даже пять коробок какой-то макулатуры, кучу папок с чужими документами и странный металлический чемоданчик, перенесла все это в мою комнату и закрыла её на ключ, когда я ненадолго ушёл на прогулку. С тех пор я сплю в гостиной на диване, а мама, как только начинаются разговоры про спальню, сразу под неясным предлогом съезжает с темы и все также закрывает комнату. Я много раз пытался открыть её, даже купил книгу про шпионские штучки, чтобы найти там решение вопроса с отмычками, но безрезультатно, — вдруг юноша встал со стула и пересел поближе ко мне, тревожно блеснув глазами, — мне иногда кажется, что дверь закрыта на замок изнутри. Я пару раз ночью слышал чей-то кашель, доносящийся из моей комнаты. И я сейчас серьёзно, совсем не шучу. — То есть, ты думаешь, что там живет кто-то посторонний? — Тише, — он оглянулся, — вдруг, это правда. Я не хочу, чтобы этот человек догадывался о том, что я о нем знаю, — Вулфард перешёл на шёпот, — я вообще планирую сбежать из дома ненадолго, а может, и надолго. Не решил ещё. — Это правда какое-то сумасшествие, — я только хотела вскочить со стула и громко возмутиться, но Финн положил мне руки на плечи и начал говорить настолько пронзительно, что я перестала закипать. — Поверь мне, — он замешкался, дёрнув плечами — пожалуйста. Мне было некому выговориться, потому что из моих знакомых только ты знаешь мою мать. Я волнительно посмотрела на него. Не верилось, что я хоть когда-нибудь увижу настолько, на первый взгляд, толстокожего и сухого человека, прямо передо мной содрогающегося под собственными страхами и переживаниями; вопросительно смотрящим на мои губы, ожидая получить поддержки и слов: «ладно, не сошёл ты с ума, успокойся». Иногда на его месте бываю и я сама, если посмотреть со стороны, но не сейчас. Финн мне очень напоминает одного маминого бывшего коллегу: сутуловатый, иногда щурится и машинально скалит зубы, пытаясь рассмотреть что-то вдалеке; часто стучит пальцами по столу, отбивая какой-то популярный марш; тем не менее, имеет очень ясные глаза и печальный взгляд, даже когда смеётся. Он то отстраняется и становится холодным, как океан, то приближается ко мне настолько сильно, что даже как-то неловко становится. Мне тяжело уловить эту извилистую, как его волосы, вечно скачущую то вверх, то вниз, нить настроения, и я частенько делаю неприлично длинные паузы в разговоре (как раз пытаюсь додуматься до того, куда и как идёт наш диалог), чем вызываю ещё больше возмущения и сухости в общении. Это как в одиночку бороться со стихией или звать ураган: безрезультатно и иногда даже губительно. И как раз поэтому я не могу понять и разобраться в своих чувствах к этому загадочному и нервному Финну Вулфарду, он вроде и кажется мне привлекательным, его интересно слушать, когда он о чём-то увлечённо рассказывает, но эта непредсказуемость совсем сбивает с толку. Человек вообще существо крайне пугливое и подозрительное, а тут его ещё и мучает постоянное ожидание какого-то неприятного сюрприза. Честно сказать, сейчас меня больше всего настораживает поведение Мари, и после исповеди Вулфарда оно уже не кажется таким приветливым и дружелюбным: мысленно прокручивая все её прошлые действия, я пытаюсь найти какую-то несостыковку или зацепку, ведь я уверена, что она есть. — Финн, мне кажется, здесь что-то не так… — не успела договорить я, как юноша снова взорвался шепотом. — Да здесь все не так, ты меня вообще слушала?! — Погоди-погоди, — я потянула его рукав вниз, чтобы Вулфард наконец сел на стул, — мне кажется, твоя мама не теряла никакие ключи. Ей просто нужно было оставить нас наедине, для каких-то своих странных дел. Финн нахмурил брови и перевёл взгляд на дверь, потом схватился за голову, будто она болит, и начал тереть виски. — Как я мог забыть? Первое, что я хотел спросить, это как ты здесь оказалась и зачем, но, почему-то, тогда эта мысль так быстро улетучилась… Зачем моя мать привезла тебя сюда? — Она хотела тебя наругать за то, что ты наврал ей про клуб книголюбов, а я должна была быть её поддержкой в этом, — я уже и не знала, можно ли доверять собственной памяти. — Что за бред про клуб книголюбов? — внезапно ошарашил меня этим вопросом Финн. — Ну, как же? По её словам, ты уже пару месяцев ходишь на всякие вечеринки, а сам говоришь ей, что идёшь читать английскую литературу в клубе. Она увидела на моей руке твой номер телефона, и я ей сказала, что проснулась с ним в публичном доме, и она подумала… Что-то я совсем запуталась, — я зажмурила глаза в попытках хоть в чём-то разобраться. — Ты запуталась, потому что это все неумелая ложь, — юноша резко встал со стула и полез в пыльную антресоль, — похоже, нам пора бежать прямо сейчас, — вдруг он перевёл свой безумный взгляд на меня, — ты со мной? — От кого и зачем? — я вспомнила про то, что ко мне вечером должен был наведаться сотрудник полиции, — ко мне вечером прийдет полицейский по делу исчезновения одного крайне важного человека… — Бежать надо от неизмеримой лжи, чтобы хотя бы временно переждать эту бурю всеобщего сумасшествия где-нибудь в тихом месте. А полицейский твой вряд ли придёт, ты слышала, что на улице Винса Грина произошло? — Финн достал из антресоли очень старый кожаный рюкзак, доверху набитый какими-то безделушками. Вдруг, юноша с легкостью перевернул его, и все градом посыпалось на плитку с невероятным треском: разбились керамические фигурки, треснули какие-то деревянные ложки, из пластиковой игрушки-собачки повыскакивали все пружины. Вулфард встретился со мной взволнованными глазами и прошипел, — нет времени разбирать все это дерьмо, нужно собирать вещи! — Ну, я не знаю… — я была поражена тем, что он действовал настолько разгоряченно и сумбурно. — Ну-ну, — передразнил меня Финн, без разбора сгребая вещи из аккуратных шкафчиков прямо в рюкзак, — ты далеко живешь? — Лиственничный двор, дом номер два дробь один, — хоть я и сидела на стуле, но все равно почувствовала, что у меня подкашиваются ноги. — Пять кварталов отсюда, далековато будет, надо поторопиться, — донёсся голос юноши из ванной, — я почти все собрал. Бежим сейчас или никогда! Финн выбежал из ванной уже в другой одежде с какой-то книгой в руке и двумя льняными сумками. — Сбавь обороты, Вулфард, — я еле встала со стула, — только пару часов назад ты сидел на разложенном диване, язвительно что-то бурчал про меня себе под нос, а сейчас хочешь сбежать из дома вместе? Я не побегу никуда пока дело с пропажей не прояснится. Финн сдул с лица упавшую прядь волос, медленно положил сумки на пол и сел обратно за стол. Мы снова замолчали. Я пыталась вслушаться в тишину, стараясь уловить какие-то посторонние звуки в другом конце квартиры. Всепоглощающая тишина отлично выполняла свою работу, поэтому мне ничего не удалось услышать. До поры до времени. «Бам!» — с звенящим звуком что-то грохнулось на деревянный паркет, после послышалась какая-то возня и недовольное бормотание. Мы переглянулись, внезапно вскочили из-за стола и ринулись к двери в спальню. Некто за дверью резко затих, но мы все равно смогли услышать его тяжелое дыхание и дрожащие то ли от боли, то ли от страха вздохи. — Я же говорил, — чуть слышно прошипел Вулфард, — это, наверное, награда отца с радиостанции на него свалилась. Она иногда скатывается с неровно мной повешенной полки. Я нервно оскалила зубы и свела брови к носу. Это была вполне типичная и частая для меня гримаса, отчего уже в шестнадцать лет на моей переносице залегла крошечная морщинка. Вглядевшись в глаза юноши и мельком осмотрев комнату, мне на секунду показалось, что это все не по-настоящему: мгновенно вспомнилось описание трейлера к ещё не вышедшему в прокат фильму «Шоу Трумана». Я отказалась ехать в лагерь на каникулы только ради его премьеры, которая состоится первого июня. Сейчас, я, конечно, и не надеюсь на него попасть, ведь с недавних пор жизнь начала мне все чаще и чаще подбрасывать всякие сомнительные испытания и проблемы, а я с ними больше не в силах справляться. Но я даже знаю, почему так происходит. Несколько месяцев назад, в ночь перед первым января тысяча девятьсот девяносто восьмого года, я стояла на крышке унитаза у маленького окна под потолком ванной комнаты, пытаясь увидеть чей-то яркий фейерверк в честь праздника. Как сейчас помню, в правой руке у меня был стакан с домашним вином, которое мама привезла из заграницы, в другой — потухший бенгальский огонь. Осень ныне предыдущего года вышла для меня совершенно ненасыщенной на события, меня вечно терзали сомнения и тревожность по вопросам учебы, а каждые выходные я проводила на диване. Для меня такая аскетичная и рутинная жизнь была настоящей трагедией, поэтому за минуту до январской полночи я загадала желание: «пусть, когда растает снег, моя жизнь кардинально изменится и я больше не буду скучать». Мысленно возвращаясь назад я понимаю, что наделала, но кто же знал, что желания имеют свойство сбываться и надо быть с ними поосторожнее? Финн обреченно сел на холодный пол и взглянул на меня щенячьими глазами, отчего я немного смутилась и начала нервно заламывать пальцы. Я вообще часто чувствую неловкость, когда на меня смотрят в упор, и особенно, когда это делают незнакомцы. Я сразу начинаю искать какие-то недостатки в себе: а вдруг, у меня размазались помада или на футболку предательски капнул кетчуп из сандвича? Вроде, нет. Тогда почему они смотрят на меня так ошарашено, да ещё и оборачиваются? — Может, нам действительно стоит уйти? — беззвучно, одними губами сказала я это напуганному юноше. Он растерянно кивнул, спустя пару минут медленно поднялся, прихватив с собой меня и сумки, и затем мы тихо открыли дверь и вышли из квартиры. Я шла вдоль лестничной клетки, совершенно не смотря под ноги, и мне казалось, что все, что со мной происходит — крайне неправильно, и будто все эти местами нелепые совпадения стали лишь частью какого-то плохо прописанного сюжета брошюрной пыльной книжки на верхней полке библиотеки, в которую больше никто не ходит. Кто бы знал, как все есть на самом деле.