с точки зрения вечности

Метелью заметает старые пагоды, я стою в одиночестве. Этот японский сад кажется таким странным в зимнее время. Я ртом выдыхаю горячий воздух и думаю, что все же есть старые раны, которые никогда не затягиваются. Сколько прошло времени с того дня, когда мы в последний раз виделись?        Говорили? В своих письмах я давно исписалась. Однажды мне стукнуло двадцать — незаметно — после каких-то шестнадцати, сколько там мне было? Я уже и сама, признаться, не помню. — В этой вселенной не осталось закона, — протянула я, — так, мысли вслух. В городе тогда только начал расти уровень преступности, и мы — подростки без денег и жилья, беспризорники, которых ненавидит каждый пенсионер района, и сами склонялись в сторону зла, воруя в магазинах и на рынках, воруя везде и всюду, а потом продавая чужие вещи таким же малолетним, но преуспевшим в своём деле, преступникам. Казалось бы, в тот день у воды, совершенно пьяные и разорённые, мы достигли конца. Жизнь казалась сплошной полосой невезения и безнаказанности, и будто в таком неправильном мире для взрослых нужно было выживать их же неправильным способом — мы росли и пытались по-всякому. Дело с мамой закрыли. Давно уже. Конечно, я до сих пор о ней не забыла, ее считали мертвой, навеки пропавшей, но мне же так не хотелось этому верить. Я бесконечно жалела о каждом моменте, когда мы с ней ругались, как я уходила из дома и хлопала дверью, как в порыве злости разбила ее любимую вазу, столько всякого было. Мне не было стыдно тогда ни капли, да и сейчас что можно сделать? Страшно лишь думать, что тогда в моей жизни стало отсутствовать одно важное место, которое я все пыталась безуспешно заполнить. С ее исчезновением, у меня не было дома. Не было места, куда я могла бы всегда вернуться, вернуться домой. Были места, где мы жили, но все это не было домом. Финна устроили на работу. Его отец однажды вернулся, и мы в который раз переехали. Мне все стало известно про этот знакомый голос с радиостанции, про Канаду и почему-то кое-кто начал учить французский. Здесь было комфортно, но меня все не отпускало одно мерзкое чувство какой-то неразрешенности нашей истории — она как неполный аккорд со странным звучанием, что-то явно не клеится. Покинув сад, я сделала пару шагов в сторону местного бизнес-центра. — Девушка, здесь нельзя курить, — ко мне мгновенно подбежал местный охранник с отчего-то знакомым лицом и сломаным носом. — У вас нигде нельзя, — я пробурчала себе под нос и пошла дальше.

***

Я села за стол напротив Вулфарда и уже в который раз изложила все, что тогда было у меня на уме: «Мне уже не первый раз приходила мысль вновь вернуться в этот прóклятый город, чтобы в последний раз узнать все его секреты. Вынюхать все про семейку Кавелье, про группировки и работу полиции… Черт возьми, будь у меня возможность, я бы специально туда устроилась, чтобы увидеть всю систему изнутри. Вот тебе не интересно, что случилось с Франческой и остальными хиппи из того самого автобуса? Два года назад, во время очередных беспорядков, его подорвали. Я так и не узнала, были ли там внутри люди, в новостях почти что не было об этом информации, да и о самих беспорядках я узнала только благодаря сарафанному радио. В городе все постепенно разрушилось, я даже не удивлюсь, если мы приедем и увидим там одни развалины…». Финн выглядел очень уставшим. Он редко моргал. В последнее время Вулфард постоянно так выглядит; я чувствовала, как под столом дергалась его коленка, пока он слушал мои странные мысли. Эту неделю ему часто приходилось заменять отца, отчего Финн порой сутками сидел в студии. Однако, по его выражению лица было видно, что сейчас ему нет дела до всех этих игр в разбойников и расследования. — Ты… — он на секунду замолчал и положил голову на стол, — ты сейчас серьезно об этом говоришь? — Серьезно. А с чего бы мне говорить об этом шутя? — я пересела на стул поближе к юноше и провела рукой по его волосам, — ты разве никогда не задумывался об этом? Мы с тобой будто сбежали с тонувшего корабля, прямо в самый последний момент. Ровно через три месяца тогда начались беспорядки, вроде бунта работников швейной фабрики, даже здесь по телевизору показывали, как они поджигали брезенты, которые сами и сшили. — У меня нет времени, чтобы о чём-то задумываться, — пробормотал Финн после недолгой паузы, — знаешь, а ты ни капельки не изменилась после переезда. Все такая же смешливая, все также красишь глаза чёрным карандашом и до сих пор никак не бросишь курить. Только вот я изменился. Мне больше не хочется от кого-то прятаться, ты понимаешь? Сидеть ночью у окна с кухонным ножиком, надеясь, что в этот раз за нами никто не придёт, ездить в товарном вагоне поезда и спать ночью на улице. Я уже напрыгался. С меня хватит такой жизни, — он запустил пальцы в волосы и приподнял голову, — я не хочу снова будоражить это болото никому не нужных воспоминаний. Вулфард встал со стула и расстегнул первые пуговицы рубашки. Он посмотрел на меня как-то странно, будто хотел сказать ещё что-то, но передумал; после тяжело вздохнул и наконец исчез в темноте коридора. — Выключишь за собой свет, — донеслось из спальни. Я осталась на кухне в гордом одиночестве. Вокруг такой же одинокой лампочки кружили мелкие мотыльки, в раковине уже четвёртый день скисала грязная посуда после какого-то обеда с «друзьями» со студии, на полу валялась обглоданная собакой прошлых хозяев кухонная полка, которую ещё с заезда в квартиру никто не хочет прикручивать. Я слышала, как тихонько тикают часы в соседней комнате, как беспокойно спит Финн, вечно ворочаясь, и как беззвучно поет птичка под самым карнизом, лишь изредка делая передышку на пару минут. Обернувшись на приоткрытую форточку, все мое нутро вдруг так сильно стиснулось от какой-то необъяснимой печали и неопределенности, в сей же момент у меня будто перехватило дыхание и я сильно зажмурилась. Неужто ни чуточки не изменилась? Лихорадочный взгляд заскользил вдоль моего отчего-то изогнутого отражения в настенном зеркале, где передо мной оказалась до сих пор болезненно худая, сутулая девушка с безвкусным макияжем и старой одеждой. — Не изменилась… — меня будто ударило током. Я быстро выбежала из кухни и также исчезла в комнатных сумерках старой квартиры.

***

В самом начале моей с Финном истории, мне казалось, что наши подростковые годы пройдут в алкогольном забвении на частых вечеринках в домах с большими светлыми окнами и грязным паркетом. В итоге, из всего перечисленного сбылось лишь забвение и грязный паркет. И то не паркет, а затхлый ковролин. На меня порой находят мысли, что грусть по упущенному счастью прошлого разрушает мое настоящее. Я была уволена два месяца назад, и до сих пор не могу найти себе места. Уволена, как раз из-за собственной безответственности, которую даже с годами никак не удастся в себе воспитать, а за новое дело и браться почему-то не хочется, есть чувство, будто даже самое простое занятие мне не по силам. С нашего прошлого разговора с Финном прошло уже две недели. Честно говоря, в последнее дни мы вообще очень мало проводим времени вместе или о чём-то разговариваем. Когда-то, сидя бессонными ночами в подъездах, мы могли часами о чём-то рассуждать вместе, о чём-то для нас обоих несомненно важном и интересном. Теперь Вулфард не любит говорить о прошлом, а для меня вся жизнь это и есть долгий вздох по чему-то ушедшему. Он часто в последнее время на меня злится, пусть мы не кричим и вроде не ссоримся, но со дня того переезда в воздухе между нами будто нечто застыло немым вопросом: «а дальше что?». Мы столько вместе пережили. Даже больше, чем нужно. Думается, что в жизни важно всегда что-то оставлять на потом, чтобы было интересно подольше. Мы так не могли по несчастливой случайности. — Ты меня любишь? — раздался мой голос одним тихим вечером, — если не любишь, то так и скажи. — Люблю, — из темноты неспешно прозвенел ответ, — ложись спать уже. Я замолчала. Всю ночь мне снились кошмары про маму и улицу лиственниц. — Ты ночью плакала, — вдруг вспомнил Финн перед уходом на студию. — Мне что-то снилось, — я спрятала лицо. — Сегодня буду поздно. — Не уходи. Мы стояли друг напротив друга, так странно, будто чужие. Словно в самый первый день знакомства, или когда я оказалась впервые у Вулфарда дома, и мы сидели за столом и молчали. Так глупо. Финн напряжённо смотрел на меня, убрав руку с дверной ручки. У меня отчего-то не было сил взглянуть на него в ответ. — Ты слишком много времени проводишь на этой работе, — я прошептала, — мне страшно, что что-то случится. Он сел на кушетку у двери, почему-то ничего не ответив. — Вивьен, что случилось? — Вулфард вдруг заговорил спустя несколько минут тишины, — все же было нормально. Я понимаю, что это тяжело, но надо же как-то… Взять себя в руки что ли, я не знаю. Почему тебе страшно? — Предчувствие. — Ладно, — со вздохом ответил Финн. Я слышала, как стучат его пальцы по подлокотнику кушетки, — ты просто хочешь, чтобы я не шёл на работу сегодня? Ты думаешь, тебе от этого будет легче? Вивьен, как же можно всю жизнь избегать того, что боишься, если, в конце концов, этот страх неизбежен. Я не буду объяснять, зачем нужны деньги. Ты и так не работаешь. — В последнее время все твои разговоры об одном и том же. — Твои тоже, — парень цокнул языком, — ты правда… Правда хочешь вернуться? — Да. И снова стало тихо, как в морге. Часы не ходят с севшими батарейками. Были слышны лишь осточертевшие звуки беспокойного города. — У нас сегодня важный гость на эфире. Финн хлопнул дверью. Тьфу ты, правда. Я ни чуточки не изменилась.