с точки зрения вечности

And the only time he’s satisfied, Is when he’s all drunk… — Печально тянула ноты девушка в желтом, тихо подыгрывая себе на гитаре с порванными струнами, обрывки которых щекотали ее шею, заставляя улыбаться. В автобусе было довольно темно, лишь только один светильник над сиденьем водителя освещал торпеду и часть коридорчика. Все сидели молча, слушая пение незнакомки, и эта всеобщая тишина казалась настолько всепоглощающей, что складывалось впечатление, будто голос девушки раздаётся прямо в моих ушах. Финн сидел неподвижно, точно заворожённый. Он притянул к себе колени и слегка прислонился головой к оконному стеклу; выглядел Вулфард довольно спокойным, однако, по моей спине мурашками пробежало какое-то странное тревожное чувство. Его друзья не сказали ни слова после того, как мы вошли. В тесной комнатке автобуса стоял какой-то странный и знакомый запах, серая дымка, точно туман, тянулась нитями по пыльному ковролину. — Будешь? — со спины некто протянул мне дымящуюся сигарету. От неё-то и исходил этот странный запах. Я лишь глупо улыбнулась и пожала плечами. Было неловко что-то брать у едва знакомых людей, тем более в такой напряженной обстановке. — Опять прятаться к нам пришел? — с ухмылкой спросил Вулфарда какой-то худощавый юноша, внезапно подсев к нему, — хочешь, чтобы к нам опять с твоей подачи пришли с проверкой? — С чего ты взял, что это из-за меня было? Они присели на хвост к твоему дружку, который прятал наркотики в вашем автобусе, сколько раз уже мы это обсуждали? — Финн недовольно вздохнул. — Сколько раз мы это обсуждали, столько раз и выясняли, что Дидье не стал бы нас всех так подставлять. А вот ты вполне. Решил отомстить за то, что сказал правду твоей матери? — незнакомец встал и подошёл к гитаристке, — тяжеловато нам пришлось бы, если бы Дидье не дал на лапу нужному человеку… — А ты не думал, что он этим самым попытался снять с себя все подозрения? — Финн хотел ударить рукой по столу, но сдержался, — ты, Морис, вообще не очень часто думаешь, но сейчас хотя бы попытаться стоит! — А ну тихо, волки! — ворвалась в автобус какая-то взъерошенная девушка, прервав почти начавшийся пассаж оскорблений Вулфарда и всей его семьи, — тушите все сигареты быстро, как же воняет, черт побери, — она потянулась к рычажку, открывающему окно, — вот-вот придёт наша большая мамочка собирать дань с бедных, видимо, снова курнувших какую-то дрянь, детишек. Я дёрнула плечами и испуганно посмотрела на Финна. Почему-то внезапно появилось чувство, что я что-то забыла дома. Юноша прищурился, и, наконец высмотрев что-то пугающее в окне, сделал направляющий вниз жест рукой (похоже, он был адресован мне) и резко спустился с кресла под стол. Я тоже. Девушка с гитарой кинула инструмент куда-то в сторону так, что он зазвенел, после также присоединилась к нашему импровизированному собранию. — Франческа, — протянув руку мне, девушка представилась. — Франческа? Совсем не типичное для Франции имя, — я нервно оглянулась на дверь. — Да ну? — она засмеялась, — просто моих родителей раздражали постоянно совпадающие друг с другом типичные французские имена, а дед любил притворяться, что у него есть итальянские корни. Тут скрипучая дверь автобуса распахнулась, и в помещение завалилась крупная женщина с двумя пакетами и сумкой на поясе. Ее крашеные в чёрный цвет короткие волосы были смазаны маслом и убраны повязкой от рыхлого, немного уставшего лица. Женщина тяжело дышала и переминалась с ноги на ногу, будто в ожидании чего-то. У неё были очень большие светло-серые глаза и яркий макияж, который выглядел как два больших фингала в таком освещении. — Не ждали? — спустя несколько секунд тишины вдруг забасила она, откашлявшись. Морис взглянул на неё с недоверием и зарылся в автомобильное сидение. Я вжалась в пол, почувствовав, как застучало в груди от страха сердце. Даже не было понятно, чего я боюсь, ведь это, на первый взгляд, обычная француженка бальзаковского возраста, которую слегка помотала жизнь. Полгорода так ходят, но мы же их не боимся. — Морис Кавелье! — вдруг забасила она снова, не получив никакого ответа, — ты, как я вижу, не собираешься возвращаться домой? Так и будешь продолжать вести деструктивный образ жизни в этом клоповнике? Твой отец не смог бы гордится таким отпрыском, как ты. Какие ж мы только деньги не вкладывали в твоё будущее, сами сидели на консервированных супах, только чтобы из тебя вырос порядочный человек! Я уже устала делать вид, что мне все равно, и я просто ваш арендодатель. — По-моему, это не лучшее место и время для таких семейных разговоров, — не вытерпел Морис, вскочил и протиснулся между дверьми и женщиной, чтобы выйти на улицу, — продолжай, только слушать я буду здесь. — Мой дорогой, здесь условия ставить буду я! — взревела она, последовав за сыном. Дверь захлопнулась, и изнутри мы могли только наблюдать то, как орет на Мориса миссис Кавелье, как размахивает пакетами и хватает отпрыска за шиворот. Ну и что за дрянь здесь происходит? Ночь наступила незаметно, чёрным дёгтем замазав все переулки и улицы нашего города. Над крышами возвышалась луна, будто слепленная из теста, а звёзды вокруг неё — пылинки муки. На противоположном берегу виднелась россыпь маленьких домов, запутанных в провода и дикие кустарники. Вода была тихая. В ней отражалось чёрное небо и птицы, летящие куда-то вдаль. Мы сидели около речки и курили. Из соседнего города эхом доносились обломки неизвестной нам жизни, за которую хотелось схватиться обоими руками и никогда не отпускать. Легкий ветер ласкал плечи, заставлял уголёк сигареты тлеть немного быстрее, унося дым на своих порывах на противоположный берег. Финн сидел неподвижно, смотрел сонными глазами статуи куда-то вглубь чёрной воды и изредка бросал фразы о том, какая сегодня выдалась тёплая ночь. В моей голове никак не могла уложиться мысль о возможном родстве Мориса и Аднета Кавелье. Хотя, сколько ещё может быть в этом городе однофамильцев… Так ведь? — Зачем мы здесь? — я взглянула на Вулфарда мельком. Мой взгляд был бессмысленным. — Это перевалочный пункт. Завтра утром мы уедем отсюда, куда подальше… — он впустил ладони в свои кудри и оперся локтями на поручень, — я маму встретил, когда ходил в супермаркет за яблочным пуншем. — Что она сказала? — у меня ёкнуло сердце на слове «мама». — Я должен забрать свои вещи завтра утром и уехать к отцу на неопределенное время. Про тебя тоже, — ему было тяжело говорить, — полиция все ещё проводит расследование. Не знаю, как сказать тебе. Я сам не понимаю, как это возможно. Некоторые жители города, которые были знакомы с твоей мамой, говорят, что впервые слышат об этой женщине. Теперь говорят, что следов твоей мамы нет ни в квартире, ни на работе. Есть какой-то биологический материал на столе в редакции, где она подрабатывала. Это все ещё выясняется, но дело мутное. С тобой хотят встретиться социальные работники. Я долго молчала. Что значит «нет следов»? Да и вообще о каких следах идёт речь? Даже в желтых газетках так не пишут об исчезновении, всегда есть зацепки, какая-то дополнительная информация, очевидцы. Что это получается, раньше мама была, а тебе о ней никто и не вспомнит? А что, если я тоже так пропаду? Кто обо мне вспомнит, если не мама? Жители города, которые всего боятся и сами ни черта не знают? — Я не хочу встречаться с социальными работниками. Я хочу, чтобы ее нашли, — голос дрогнул, на щеках звёздами засверкали слёзы, — никаких социальных работников… это ж как так-то… Финн положил голову на мое плечо. Мы были так пьяны. Пьяны ровно настолько, насколько были несчастны и одиноки. Мы против большого города. Против выходцев из столицы, против лжи и самообмана; против скудной работы полиции, против самих себя, против мамы, которую целую вечность ищут. Кто мы? Дети выходцев из столицы или того пуще: простые грустные люди, в которых умер ребёнок? Взрослые дети? Кто мы? Кто мы?