Сад (не)изящных слов

Сырость. Городской воздух душил легкие в сумерках, а запах дождя, который временно прекратил орошать слезами улицы, незримо витал среди людей, впустивших его в свои души. Изуку босиком стоял на холодном бетоне балкона, время от времени мерзляво потирая пятками щиколотки. — Это хорошо, что вы так подружились с той… женщиной, Мидория, — говорил в телефонной трубке скользкий, растянутый женский голос. — Да. — Вы чем-то схожи. — Правда? — Изуку приопустил веки, задумавшись над словами собеседницы. Имеют ли взрослый человек и импульсивный подросток что-то общее? — Ну… — Вы оба нуждаетесь во взаимной поддержке. Это полезно. Изуку молчал. Голос по ту сторону продолжил: — Но не забывай, пожалуйста, что работа не ждет. Скоро я уже не смогу тебя прикрывать. Не хочу, чтобы ты вылетел с должности, но это неминуемо, если ты не вернешься в ближайшие дни. — Конечно, я помню, — прозрачно проговорил Мидория. — Спасибо, что понимаешь. Я тебе обязан, Тсую. Собеседница резко его поправила: — Асуи. — Да. Да, конечно, — судорожно выдохнул Изуку. — Прости. И сбросил трубку. Он забыл, что они не были друзьями. Иногда границы между сотрудничеством и чем-то большим случайно стирались, но ошибка, к сожалению, принадлежала только Мидории. Он засунул телефон в карман брюк — так и не переоделся, как после дождя пришел домой, а затем ступил обратно в отапливаемую квартиру, в которой Мидории было холоднее, чем на улице. На стенах, на полу, на столе, на тумбах — все приобретенные в течение долгих лет вещи с символикой Всемогущего и других героев. Множество плакатов, фигурок, автографов, брелоков. Изуку присел на диван и уставился на белую полоску стены, свободную от плакатов. Они, как и мечты Мидории Изуку, давно здесь висели, покрытые пылью. Он никогда не хотел быть полицейским. Изуку взял с ближайшего столика статуэтку. Красивая, ровная улыбка героя под номером один обычно слепила, заставляя глаза щуриться, наполняя их влагой и разочарованием. Но небо — небо, несправедливо обсчитавшее одного героя под ним, уже обронило слезы за него сегодня. Фигурка в руке покрылась трещинами — или Мидории так кажется? Наверное, просто краска неровно легла на отполированную поверхность. Всего лишь штампованная оплошность. — Тебе уже двадцать семь, Изуку, — сказал он, и слова эхом отдавались у него в голове. — А ты ничуть не умнее, чем в пятнадцать лет. Он должен был забыть об этом еще тогда, безнадежно проваливший вступительные экзамены в академию. Но время шло, а мечта никуда не уходила, и Изуку убеждал себя, что смирился, а потом снова вычерчивал детали его несуществующего костюма. «Работать полицейским — вовсе не так уж и плохо, — думалось ему, когда он доделывал очередную муторную бумагу, в которой содержался отчет об операциях героев. — Даже таким образом можно помогать людям». Кому-то из полицейских, впрочем, нравилась такая помощь — Асуи, к примеру. Она была хорошей коллегой и ответственно подходила к своим обязанностям. Не то, что Изуку, верно? Мидория соврал ей насчет Кацуки Бакуго, но говорить, что он встречается с подростком, обучающемся геройскому ремеслу, Изуку посчитал лишним. Встречи под той беседкой в дождь казались слишком интимными, личными, и Изуку не хотел рассказывать кому-либо о его новом знакомом. За несколько дней, что они провели вместе, Мидории удалось немного узнать его — буйного, отрицавшего ценности, типичного подростка, но намного интереснее ему было узнавать самого себя. Вне беседки он был обычным Изуку Мидорией — полицейским с пустыми надеждами, а там, за пеленой дождя, под прицелом алых глаз — там он был самым настоящим Деку. Героем, то есть. Кацуки всегда слушал его глупые истории. — Мы вытаскивали людей из горящего здания, — рассказывал Деку, крутя в руках карандаш. — Урон был значительный, но самое главное, что никто тогда не пострадал. Они благодарили нас, не в силах говорить внятно из-за пережитых потрясений. Или вот, — карандаш застыл. — Как-то раз мне выпала возможность вытащить человека прямо из лап огромного слизня. Все вокруг тоже пылало в огне из-за причуды заложника, и поэтому много героев были заняты самим пожаром, не в силах справиться с разбушевавшимся злодеем. Но я прыгнул в самое пекло! Прыгнул прямо на слизня, выжил и дал возможность жить мальчику, которого чуть не удушили. — И что, он тоже сказал тебе свое «спасибо», а ты улыбнулся ему в ответ? — саркастично фыркнул Кацуки, закинув локти на деревянную панель позади — спинку скамьи. — Он не благодарил меня, — ответил Изуку, улыбнувшись. — Просто убежал, крикнув напоследок, что он мне ничего не должен. — Он ничего и не был должен, — ухмыльнулся Бакуго. — Долг был только у тебя. Ведь ты — герой. — И я выполнил свой долг, — согласился Деку. Деку много говорил, не умолкая, и каждая история увлекала его больше другой, да и Кацуки, в принципе, тоже. Бакуго наблюдал за его восхищенными глазами и сбитым дыханием, когда Деку переводил дух, чтобы описать еще какого-нибудь героя или миссию, и сам Деку замечал, как Кацуки внимает каждому его слову, и это будоражило еще сильнее. В беседке тихо никогда не было; даже если Деку ничего не рассказывал, а Кацуки не чертыхался, рядом шумно лил дождь, проглатывая молчание. Деку радовался: кажется, Кацуки нравились его истории, и ему самому они безумно нравились тоже. Эти истории существовали только здесь и нигде больше. И их обоих это устраивало. Как-то раз, в очередной дождливый день, Деку вместо историй задал вопрос: — У тебя есть геройский костюм? — Естественно, — ответил Бакуго, еще разморенный недавним сном. — Я хочу посмотреть на него. Кацуки долго отпирался, но таки соизволил мельком показать ему фотографию на телефоне, и с недовольством глядел на Деку, который внимательно изучал его костюм и что-то слишком тихо бубнил себе под нос. В конце концов Деку выразил мнение, что ему «чего-то не хватает», и Кацуки еще как возмутился по этому поводу. Он продумывал свой костюм от и до, и его все устраивало: и черный комбинезон с оранжевым перекрестием, несковывающий движения, и длинные специальные перчатки под причуду, и железные приспособления для защиты. А Деку все никак не успокаивался, и Кацуки не то, что бы не нравился его усиленно-анализирующий вид, но тот думал уж слишком долго, а потом Деку подскочил на скамье, отложив подавно тетрадь, и лицо его озарилось какой-то идеей. — Можешь, пожалуйста, вытянуть руку перед собой, Каччан? Кацуки дернулся на это странное прозвище, и его оно до сих пор не устраивало, ведь, слыша его из уст этого фанатичного человека, Бакуго невольно ощущал что-то колкое под ребрами, будто там вот-вот забахают маленькие взрывы. Он нехотя вытянул, как Деку и попросил, руку перед собой, предварительно закатав рукав школьной формы, хотя, откровенно говоря, не понимал, что тот задумал, а Деку вдруг внезапно пересел к нему поближе. Он коснулся его ладони пальцами — осторожно, внимательно, блуждающим взглядом изучая каждый изгиб его кисти, и Кацуки, наверное, в первый раз серьезно заопасался, что его причуда, даже не активировавшись, может принести ему вред. Иначе он просто не мог объяснить, почему все внутри него буквально сгорало и взрывалось десятками фейерверков. — Все дело в поте, — сглотнув, выдавил Кацуки. — Он как нитроглицерин. Изуку кивнул, ничего не ответив и все также продолжая рассматривать (и трогать) его ладони. Шершавые, грубые — совершенно не такие, как у Деку, ведь его пальцы были, казалось, излишне тонкими и ломкими, и Кацуки не заметил, но его шрамы на правой руке, выглядывающие из-за рукавов — нет, они были так непохожи на боевые. Вместо этого Бакуго думал о том, как некстати горело его лицо, и лучше бы Деку поскорее окончил свой странный дурацкий осмотр, потому что больше касаний его пальцев Кацуки не выдержит; но на самом деле он даже не был уверен — действительно хочет ли, чтобы Деку отодвинулся от него и сел на свое привычное место? Наверное… Наверное, Кацуки просто хочет, чтобы проливной дождь за беседкой заглушил все его мысли и желания. «Ведь это неправильно», — думает Бакуго, когда Деку поднимает глаза и случайно встречается с ним взглядом. «Неправильно», — вторит ему в своих думах Изуку, поскорее убирая свои руки подальше. Сейчас он чувствует себя пятнадцатилетним подростком, неловко отодвигаясь и опуская пристыженно взгляд, как смущенный школьник. Но тебе чертовых двадцать семь лет, Мидория Изуку, а ты, знаешь, застыл во времени и не меняешься. Тебе следует идти и работать, а вместо этого ты лелеешь детскую мечту и влюбляешься в подростка, который чуть ли не в два раза младше тебя. И, что самое ужасное — ты совсем не против, но мир устроен не так, и тебе не спрятаться от него среди дождя. А этот дождь все бил по зеленой листве, и Кацуки думал, что Деку, наверное, сорняком все-таки не был. Он был цветком, проросшим не там, где надо, не в том месте и не в то время. Кацуки ушел в школу пораньше тем днем. А дома его ждала Мицуки, сердито сверля в сыне дырку. — Учитель Айзава донес мне, что ты постоянно пропускаешь уроки, Кацуки, — говорила она, стреляя своими красными-красными глазами, в которых Кацуки видел себя, искаженного, не такого, каким он привык себя видеть. — У тебя такое халатное отношение к учебе! Не очень-то ты и хочешь стать героем. Но Бакуго считал обратное. Что, кажется, героем он станет непременно. Ведь этот Деку, стремный — или не очень — фанатик, говорил, что из него выйдет потрясающий герой.  Не то, что бы он запомнил его слова или типа того… Но он подумал, что, если вместо Всемогущего глупый взрослый Деку будет восхищаться им, то он очень даже не против. — Хочу, — ответил Кацуки, скрываясь в своей комнате, и губы его искривились в ухмылке насмешливо. — И стану. Я стану новым героем под номером один!