Цена поражения

Интегра облегчённо выдохнула, когда дверь, наконец, закрылась. Она ещё была несколько неадекватной, но основное действие препарата сошло на нет. Лечь и умереть хотелось как никогда. Даже смерть от клыков стоявшей рядом вампирши выглядела невероятно привлекательно. Потому что она сама же рассказала Монтане то, что поклялась унести с собой в могилу. Конечно, на месте Монтаны было бы глупо воспринять всерьёз откровения истерички под какой-то дрянью, но подобный расклад казался слишком оптимистичным. Впрочем, самым ужасным казался совсем даже не сам факт таких чувств в прошлом. В конечном счёте, смириться с подобным поворотом событий было просто: она всего лишь обманулась и вовремя это поняла. У неё, чёрт подери, не было порывов к сближению с высокопоставленным похитителем. Не было сладкого замирания сердца, не было желания узнать его хоть немного получше — в надежде разглядеть в нём больше человечности… Это было что-то только зарождающееся, что-что, что было вырвано из сердца пусть и болезненно, но эта боль была во благо. Именно боль напомнила женщине о том, кто она есть. Но самым ужасным было то, что об угасших чувствах теперь знал майор. Он отнёсся к подобному слишком уж спокойно и равнодушно. Неправдоподобно-равнодушно. Да даже откровенное злорадство было бы гораздо лучше, чем… Конечно, Хеллсинг не считала его импульсивным и вспыльчивым, а подобное «откровение» — чем-то для него весомым, но… Реакция была такой, словно она ничего не говорила. Монтана будто пропустил всё мимо ушей, но это было явно не так: на какую-то секунду его лицо изменилось, но он смог взять себя в руки и сделал вид, что ничего не слышал. Зато вновь вернулся к проповедям о человечности, впрочем, назвав их обоих людьми. В отличии от того дня, когда они встретились лицом к лицу впервые. И неужели ты не знаешь, что мы — чудовища… Вы, я, гауптштурмфюрер Гюнше, Алукард, ваша милая протеже Виктория, другие люди… Мы все — чудовища! «А, собственно, когда так вышло, что я вдруг почувствовала хоть что-то, кроме ненависти?» Конечно, можно было списать всё на защитную психологическую реакцию, так называемую «идентификацию с агрессором» и прочие психологические уловки, ведь по сути с ней обращались довольно неплохо: пытались поставить на место, но довольно вежливо, несмотря на все её заскоки; в стычках майор старался давить не физически, а психологически; даже позволили ненадолго почувствовать себя равной по положению если не руководителю, то хотя бы его правой руке… Продолжать можно было до бесконечности. С удивлением Хеллсинг поняла, что всего несколько раз штурмбаннфюрер был груб, но эта грубость была, скорее, ответом на такую же её грубость, если не сказать хуже. «Спасибо, Монтана, — она почувствовала некоторое горькое облегчение. — Насилием уберегли от идиотского чувства, банально сделав то, чего я от вас и ожидала. Пусть я и ожидала это раньше, но спасибо. Вы смогли вырвать из моей души всё… неправильное!» Да, это пусть и была влюблённость — глупая, незаметная и похожая всего лишь на защитную реакцию, но… Всё к лучшему. Нельзя давать самой себе повод сомневаться в том, что тебе хватит твёрдости и рука не дрогнет, когда попытаешься прикончить смертельного врага. — Сэр Интегра? — позвала Виктория, выдёргивая женщину из размышлений. — Да? Что ты хочешь знать? — как можно мягче поинтересовалась она, располагаясь на кровати. Ужасно хотелось спать, но рассказать вампирше хотя бы самое важное — естественно, максимально честно, но далеко не всё — хотелось ещё сильнее. В конечном итоге, не так уж и плохо, что она, Интегра, всё-таки осознала ошибки. Лучше уж поздно, чем никогда. — Что произошло между вами такого, что вы… Простите, я… мне не верится, что вы могли… — девушка перевела взгляд на пол и почесала в затылке. — Это странно. — Более чем, — согласилась аристократка, переодеваясь и забираясь под одеяло. — После выхода из комы я думала о том же самом, но… старалась не думать. А вот из-за последних двух дней мне довольно паршиво. Жизнь опять перевернулась с ног на голову, но можешь не беспокоиться: Монтана больше никогда не услышит от меня… подобных признаний. Даже если я буду настолько безумна, чтобы вновь почувствовать… подобное. «Это довольно откровенно, — вдруг подал голос наёмник, заставив Серас вздрогнуть. — Только это явно не всё». — Это ведь не всё? — осторожно поинтересовалась вампирша. — Есть что-то ещё, не так ли? — Что тебе известно о событиях в ночь с тридцатого апреля на первое мая? — женщина сняла очки, закрыла глаза и обмякла в постели. — Без твоих догадок и прочего. Меня волнуют только факты. — Ничего. Виктория действительно, к своему стыду, не особо интересовалась событиями той ночи, а про причины самоубийства спрашивать у учёного не хотелось от слова совсем. Особенно — когда тот утром первого мая мучился особо жёстким похмельем, а его и так далеко не ангельский характер испортился ещё сильнее. К тому же именно он занимался бесчувственным телом аристократки, поэтому Виктории не особо хотелось путаться под ногами. — А о причинах попытки самоубийства? — странно-ровным голосом вновь поинтересовалась Хеллсинг. — Даже каких-нибудь… слухов? «Что-то мне это не нравится, — протянул наёмник, заставив вампиршу подобраться. — Что-то мне это очень не нравится...» Её чувства тоже, казалось, были в некотором предвкушении очередной гадости. Слишком мало причин могли хоть как-то заставить аристократку так возжелать отправиться на тот свет, что та пошла против своих религиозных убеждений. Да, в первый раз причина была более-менее понятна: не стать игрушкой в руках Монтаны, а потом и его солдат — благодаря наёмнику о военных преступлениях дракулина знала очень многое, а эти нацисты могли дать своим «собратьям по идеологии» не одну сотню очков форы в плане жестокости, фанатичной преданности новой идеологии и новому Фюреру. Тут уже сам за себя говорил опыт самой Виктории. — Нет, хозяй… Интегра, — быстро исправилась она, беря себя в руки. — Не было ни слухов, ни чего-то… подобного. Было довольно тихо. Что случилось? — Он меня изнасиловал, — как-то излишне спокойно ответила Хеллсинг. — Жестоко и бесцеремонно. Хорошо хоть надолго его не хватило, потому что был безобразно пьян. «Ma chère, это далеко не всё, — хладнокровно произнёс Бернадотте, в то время, как девушка замерла в полнейшем шоке и отвращении. — Слушай дальше». — Да, изнасиловал, — с пугающим спокойствием, вернее, безразличием, продолжала Хеллсинг, открыв равнодушные глаза. — Я не могла позволить себе выжить, чтобы подобное повторилось… Так, во всяком случае, мне казалось. Забавно… А ведь я и во время попытки самоубийства не понимала, что именно заставило пойти именно на такой шаг. И поняла только после выхода из комы. — Но ведь есть и ещё что-то? — похоже, странное спокойствие передалось и вампирше, раз она не чувствовала ничего, кроме оглушительной пустоты. «Это всего лишь шок» — резюмировал Пип. «Не думаю, что меня в этой жизни можно будет шокировать ещё чем-нибудь» — подумала Серас, не сводя с нехорошо побледневшего лица Хеллсинг взгляда. «Лучше не зарекайся, — зло усмехнулся француз. — Иначе можно разочароваться в этом мире в целом и в себе в частности». — Да, есть. Как думаешь, чего мне не хватало для полного счастья? Я отвечу. Всего двух вещей: узнать, что я сказала этому отморозку «да», пусть он и не понял, что это лишь игра, потому что был пьян и принял всё за чистую монету. И… Догадалась, да? Вампирша потрясённо молчала. — Самое поганое, что об этом я узнала только вчера. Три месяца… Три месяца, Серас. Два из которых я просто не замечала, что со мной что-то не так. А он — и подавно. «Приплыли, ma chère, — с некоторой долей злого веселья в голосе произнёс наёмник. — Просто приплыли». — Но… — Самое поганое, что у меня теперь нет выбора, и мне остаётся уповать на случай, — чуть привстав, женщина устроилась поудобнее и, вновь рухнув на кровать, блаженно закрыла глаза. — Этот ребёнок… Мне осталось надеяться, что ребёнок окажется больным, что от него придётся избавляться и… много чего ещё. Я не хочу этого ребёнка. Мне не нужна семья, тем более… такая. Не с Монтаной. Не с таким чудовищем, как он! Это… это будет просто свинством — по отношению даже не ко мне, а к этому… ребёнку. Самые несчастные дети — это нежеланные и незапланированные. К тому же, если этот ребёнок всё же родится — я постараюсь не особо к нему привязываться. Не хочу смотреть, как единственный дорогой мне человек становится чудовищем. Или умирает. И я даже не знаю, что из этого хуже. Поэтому у меня и не должно быть дорогих людей — меньше шансов, что их используют как болевые точки, надавив на которые можно привести меня к покорности. Хочу быть как «Неуловимый Джо». — А как же… — Алукард? О, ему ничего не стоило поставить меня в известность ещё тогда, когда я валялась в коме, и избавить от ублюдка, получив моё согласие, — зло выплюнула Хеллсинг. — Или помочь мне отправиться на тот свет с гарантией. А теперь поздно — вряд ли штурмбаннфюрер упустит меня из своих рук. Даже если я опять попытаюсь убиться хоть об что-то. А бежать некуда — на территории Великобритании меня не ждут с распростёртыми объятиями, ибо считают мёртвой. Как думаешь, какими вопросами они зададутся, увидев меня не только живой, но и с ребёнком? А так… у меня есть шанс хотя бы на гарантированную месть. Возможно, не своими руками, но… Вампирша схватилась за голову. «Дело действительно труба, — подтвердил наёмник. — И это лишь верхушка айсберга, ma chère. Не забывай, что назревает Третья Мировая. И нет, не советую рассказывать о тех событиях. Если, конечно, не хочешь, чтобы и тебе она перестала доверять». Бернадотте был прав: рассказывать о подобном было пусть и честно, но желание умереть во взгляде Интегры было и так сильным. Серас уткнулась взглядом в пол, борясь со стыдом. — Я, наверное, пойду… Мне нужно… — Иди, — коротко кивнула женщина, поворачиваясь спиной к собеседнице и натягивая одеяло повыше.

***

Коротко приказав не беспокоить его, Макс зашёл в кабинет и закрыл дверь. «События последних двух дней были… интересными». Слово «интересный» было одним из тех немногих цензурных, которыми можно было охарактеризовать последние двое суток. В основном же хотелось выдать длинную нецензурную конструкцию, чтобы всласть выругаться, но мужчина держался. Казалось бы, ничего необычного возвращение Лауры и оборотня не должно было принести. Разве что какую-нибудь из ожидаемых неприятностей: «хвост» в виде агентов Ватикана, неудачу с устранением всех знавших о «Владиславе» и даже потерю камня с Печатью… О, ожидания большей частью действительно оправдались! Во всяком случае, два из трёх предполагаемых обстоятельств были — «хвост» и потеря камня с Печатью. Сев в кресло, майор развязал галстук и потёр виски, в которых сильно кололо. Лаура, его дорогая — особенно для нервов! — дочурка, решила, что может делать всё, что вздумается, и вышла замуж, хотя прекрасно понимала, что он не одобряет даже просто шашней с оборотнем — не то, что замужество. Для полного счастья, конечно, не хватало в скором времени стать дедушкой, но, слава всем богам, на этот раз пронесло. Впрочем, в деле выведения его из себя за последние двое суток постарался ещё и Эйвондейл, профессионально сплясав чечётку на его больных мозолях и сыграв на и так напряжённых нервах. А вот вишенкой на этом отвратном торте скромно вызвалась побыть не в меру заносчивая англичанка, которая решила в очередной раз продемонстрировать отсутствие даже зачатков инстинкта самосохранения, попытавшись отравиться из суицидальных порывов. Ну а как ещё назвать то, что она с самого начала хочет отправиться на тот свет и делает для этого всё возможное? Ладно, в первый раз у неё был повод, как и во второй. Но в третий? Серьёзно? Казалось бы, и так выходящий из ряда вон поступок обернулся совсем не тем, чего ожидал штурмбаннфюрер, хотя сначала даже и не понял, что случилось. «У судьбы действительно своеобразное чувство юмора, — Максимилиан поморщился, когда в виске вновь кольнуло. — Очень забавная ситуация, если не считать того, что это происходит со мной. Дожили! На старости лет умудрился так вляпаться!» Он обрюхатил Интегру Хеллсинг. И словно этого мало — она не оставила попытки покинуть базу, горячо уверяя в том, что больше никогда не даст знать о себе. Это было смешно: причины верить девчонке Макс не хотел даже искать — слишком ясно видел, что она всё ещё хотела вернуться в Британию. К тому же этим утром — прямо на следующий день после того, как он узнал о скором отцовстве — пришлось отправить Хеллсинг в город на обследование. Следовало понять, какие последствия могут быть и не возникнет ли мутаций. Разумеется, под присмотром доктора и одного из адъютантов, но всё равно отпускать Хеллсинг в город было как-то… неспокойно. Как оказалось, счастливые родители ждут здорового малыша и им не стоило волноваться — во всяком случае, таков был предварительный вердикт медиков после обследований и анализов. Впрочем, волноваться было о чём — из-за неправильно рассчитанной дозы успокоительного Интегра после возвращения занялась художественной резкой по собственному телу и попала в палату с мягкими стенами. Вампиры, которым было приказано следить за аристократкой, сработали чисто и аккуратно, не нанеся даже не пытавшейся сопротивляться Хеллсинг никакого вреда. Вероятно, из-за передозировки и нервного перенапряжения, сознание Хеллсинг помутилось — ничем иным Максимилиан не мог объяснить тот бред, что она несла. Подумать только — влюблённость! Чувства! И плевать, что угасшие после изнасилования. «Чёртова девчонка, — мысленно рыкнул он, чувствуя, как дёргается левый глаз. — Королева грёбаной драмы! Если она думала, что из-за подобного я встану перед ней на колени и буду вымаливать прощение, посыпая голову пеплом, то её ждёт лишь разочарование! И вообще… Она хоть сама понимала, что несёт, или совсем обезумела?!» Монтане был противен подобный спектакль. Тем более — с использованием низкосортных манипуляций. Впрочем, так играть для прямолинейной Интегры было нереально — уж об этом он знал как никто иной, раз за разом наблюдая за аристократкой. Ведь будь она талантливой и, самое главное, дальновидной актрисой — смогла бы хотя бы притвориться, что её всё устраивает. К своему удивлению, Макс, помимо гнева и бешенства из-за всей этой ситуации, чувствовал ещё и досаду на то, что так поздно узнал даже о предполагаемых чувствах Хеллсинг. Всё-таки подобные мелочи могут здорово спутать карты. «Но, в конечном итоге, это ни на что не влияет, — зло подумал мужчина. — Девчонка — всего лишь ресурс. Да, сейчас чуть более ценный, чем обычно, но всё равно ресурс. Другое дело — я не дам ей ни шанса умереть или избавиться от ребёнка без моего одобрения. И сбежать не дам — даже если придётся каждый раз добавлять ей в еду сильное успокоительное или связывать на время поездки в город, то лично буду заниматься этим». Почему-то мысли о связывании повеселили, и он даже позволил себе улыбку, однако, досада и гнев никуда не ушли. Конечно, Монтана помнил, как на Рождество пообещал Интегре, что отпустит её на все четыре стороны, если она того пожелает. Конечно, это был блеф, который, вместе с вполне реальным объявлением о награде за её голову, должен был внушить отвращение даже к мыслям об уходе с базы. И тут такое гадство! Да, объявление уже не действовало, но так было только благодаря тому, что майор инсценировал смерть девчонки и даже устроил символические «похороны». Шальную мысль о том, что аристократка должна быть благодарна ему за подобную предусмотрительность, Макс отбросил: он не спрашивал её об этом, да и обстоятельства… Но всё равно — её поведение бесило до невозможности.