Игры с последствиями

Убедить Хэнка, что Гэвин не виноват, оказывается сложнее, чем отделаться от Камски. Андерсон кричит и машет кулаками, Гэвин отбивается и тоже кричит оправдания вперемешку с матерщиной, Коннор кричит, но с места не двигается, слишком ответственно, видимо, восприняв просьбу Рида сидеть на жопе ровно. Весь отдел — суки любопытные! — молча пялится, пока балаган не останавливает Фаулер. Он выплывает из коридора, злой, как пиранья, рявкает пару ласковых и уплывает к себе в «аквариум», бросая на подчинённых прожигающие взгляды через стеклянную стенку кабинета. Хэнка это отрезвляет немного, он уже не стремится размазать Гэвина по стенке, но и слушать его не хочет, только машет рукой, мол, что с тебя спрашивать, и присаживается рядом с Коннором. — Это не он, — парень опять выгибает брови домиком, но это тоже на Андерсона не действует — тот просто молча сверлит Коннора пристальным взглядом, пока омега не выдерживает и не дёргает нервно головой, не отводя, впрочем, взгляда. — Действительно, не он, — хмыкает на это Хэнк и на глазах возмущённого и внутренне дико приревновавшего Гэвина накрывает грубой лапищей подрагивающие пальцы Коннора. — Тише, пацан, успокойся. Да верю я тебе. Не он, так не он. И это так трогательно звучит, так мило и так — господи, Гэвин сейчас радугой блеванёт от общего градуса милоты — по-отечески, что ревность Рида как-то подзатухает. Да этот пьяница Хэнк парню в отцы годится, с чего это Гэвин в самом деле? Андерсон, видать, со своим пацанёнком не нанянчился, а тут этот — дитя великовозрастное. Отцовские инстинкты, мать его. Гэвин изо всех сил ругает себя за ревность, когда Коннор выдаёт: — Я Гэвина вчера весь день не видел, честно-честно, — моргает он, вытирает пальцами вяло ползущую под носом, подсыхающую кровь и улыбается знакомо блаженно. — Меня с утра Ричи забрал. «А вот это уже интересно, — думает Гэвин. — Значит тот хер в белой куртке… Стоп! Что? Ричи?! Какой, блядь, Ричи?!» Гэвин застывает на секунду и трясёт головой, как большой недовольный пёс. Ему послышалось, или Коннор только что назвал какого-то пижона в белом Ричи? Ричи! Да ещё и лыбился, как идиот счастливый, при этом! — Кто такой Ричи? — медленно и будто даже по слогам тянет он, в один шаг приближаясь к столу, но Коннора это, кажется, не смущает. Он продолжает улыбаться и даже не отнимает пальцы из рук Хэнка, скотина! Гэвин вспоминает, что минуту назад ругал себя за ревность к Андерсону; вспоминает, что они с Коннором и двух месяцев не встречаются, чтобы так беситься, и что не далее как вчера он усиленно убеждал себя, что ему плевать, что какой-то пижонистый хер забирает Коннора чуть не на сутки; что он права не имеет на единоличное владение улыбкой Коннора, чтобы ревновать так; и даже успевает подумать, хорошо, что омега никак не сокращает его и так говняное имя, потому что, господи боже, это «Гэв» он бы не пережил, но всё это не помогает. Гэвин нависает над беспечно радостным Коннором и спрашивает ещё раз, с нажимом и теперь уже точно по слогам, как дебила какого-нибудь: — Кто-та-кой-на-хер-Ри-чи?! — Это Ричард, — сквозь улыбку, вот так вот просто и по-детски наивно отвечает Коннор, и Гэвин очень, очень близок к тому, чтобы взбеситься, но отвлекается на странный взгляд Хэнка, в духе «ты очень зря это спросил, парень», и совершенно пропускает тот момент, когда Коннора прорывает лавиной слов и чувств. — Ричард мой брат, он на пять минут младше, но это абсолютно не заметно, если нас сравнивать. Он тоже работает на «Киберлайф», но по другой специализации, в главном офисе в Детройте, поэтому мы редко видимся, но иногда он заезжает за мной, чтобы подбросить в офис или просто провести время. Я люблю проводить с ним время, Ричард интересный, он так много знает, он помогает мне с чувствами иногда, а иногда мы просто смотрим документальные фильмы вместе или готовим. Это Ричард меня научил… И ещё с добрую сотню абсолютно не нужных Гэвину фактов. О том, какой этот Ричард со всех сторон замечательный брат. Что он сам добился очень высокой должности. Что у него девяносто восемь процентов «годности» совершенно естественным образом. Он сильный альфа с замашками лидера. Пахнет кориандром. Любит крепкий кофе, кошек, белый цвет и порядок. Что у него глаза голубые… Гэвин бросает на Хэнка умоляющий взгляд, но чёртов старикан посмеивается в кулак с видом «я терпел, и ты терпи тоже» и только кивает на всю эту ахинею, предатель. Гэвин тяжко вздыхает и смотрит на Коннора, который болтает так самоотверженно и самозабвенно, словно от того, как быстро и сколько фактов о своём сраном брате он скажет, зависит судьба вселенной. Он даже не замечает, что густая кровавая капля из разбитого носа уже добралась ему до губ, и вот это уже страшновато, правду говоря. Гэвин скользит взглядом по губам, медленно окрашивающимся красным, и уже готов прервать этот поток, когда помощь сама приходит с неожиданной стороны. — Зайка, мне кажется, что Гэвину не очень нужно знать размер ноги твоего брата, — мягко перебивает Коннора Кара Вэлори, социальный педагог, офицер по делам несовершеннолетних и просто дамочка со стальными яйцами, спор на которую Гэвин когда-то с треском проиграл. — О, извините, — виновато пожимает плечами Коннор, зависает на пару секунд, скашивает глаза на свой побитый нос, вытирает кровь тыльной стороной ладони и зависает ещё раз, гипнотизируя красные разводы на руке. Кара смотрит на него взглядом строгой, но доброй и жалостливой воспитательницы в детском саду, да и выглядит она так же — немного растрёпанная, вечно в помятой и замазанной красками или фломастерами рубашке, с переносной аптечкой в одной руке и ребёнком в другой. Ребёнком, кстати. — Это Алиса, — в ответ на невысказанный вопрос кивает Кара на девочку, и та улыбается в ответ несмело, но так же мило, как улыбался Коннор минуту назад. — У неё «небольшие» проблемы с попечителем, как видишь. — Ага, — хмыкает Гэвин. Он видит. У девчонки тоже синяк под глазом и ссадинка на лбу, залепленная цветастым пластырем. Одной рукой она цепляется за Кару, во второй сжимает ворох таких же разноцветных пластырьков и выглядит в целом какой-то забитой и безучастной. Что ж Гэвину так везет сегодня на мордобой. — Заявление? — спрашивает он, и Кара кивает. — Да, составь, если не сложно, а я предоставлю результаты медицинского и психологического освидетельствования, чтобы дать этому делу ход, и… Она отпускает Алису всего на секунду, принимая из рук Гэвина планшет и на ходу заполняя нужную форму, но даже этого оказывается достаточно. Странно вообще, что это Рид замечает первым, а не бдительная, правильная со всех сторон мамочка Вэлори. — Твой папа действительно не должен был тебя бить, — слышит он тихий ласковый говор Коннора, поворачивает голову да так и застывает, успев перед этим пихнуть Кару в плечо. Перед ним милейшая картина: Алиса, уже не такая несчастная и зашуганная, улыбается Коннору и вытирает тому кровь под носом одноразовым платочком из упаковки со стола Гэвина, пока омега в своей привычной бестактно-прямолинейной манере расспрашивает её о синяках. — Тодд мне не папа, — кривится она, настойчиво воюя с упрямым кровотечением и, кажется, побеждая. — Он мой отчим. О-пе-кун. — Опекун тоже не должен, — как-то грустно хмурится Коннор, чуть заметно сутулясь. — Это плохо и неправильно. — Но случается ведь, — слишком философски для двенадцатилетней — или сколько ей там? — отвечает Алиса и, довольная, выкидывает в мусорку грязную салфетку. — Случается, — кивает Коннор и вдруг делается совсем печальным. — И это так несправедливо. Все присутствующие как-то разом напрягаются. Гэвин прямо чувствует, как хмурится рядом Кара, как Андерсон, который почему-то не съебался, пока была возможность, сжимает кулаки в бессильной злобе, и сам, кажется, начинает зубами скрипеть. Алиса молчит минуту, закусив губу, а потом так же беззастенчиво, как Коннор раньше, тычет пальцем в самый большой синяк у того на щеке: — Тебя что, тоже бьёт опекун? — и добавляет после слабого, неуверенного кивка Коннора: — Я думала, так не бывает. Ты же взрослый, зачем тебе опекун? Гэвин дышать забывает, когда видит, как Коннор — болтливый обычно и многословный — только плечами пожимает. Чёрт, да что ж за день сегодня такой? Он видит поникшие плечи, мелко подрагивающие пальцы, застывший безучастный взгляд, и думает о том, что не хочет видеть всё это снова. Что Коннор не должен быть таким… безжизненным, откровенно несчастным. Что его хочется прижать к себе и не отпускать, утешить, приласкать, залюбить, сделать самым счастливым. И что наверняка старый хрыч Андерсон думает о том же. Но делает это почему-то Алиса. Она улыбается, гладит Коннора по щеке и протягивает веер разноцветных пластырей. — Кара сказала, что они волшебные, и Тодд меня больше пальцем не тронет, если я возьму один. Думаю, тебе тоже поможет. Какого цвета хочешь? И это действует, чёрт возьми. Коннор светлеет лицом, улыбается кончиками губ и показывает на крайний в пачке. — Вот этот, — и голос его звучит совсем как обычно. — С собачками. — Окей, — лучится улыбкой в ответ Алиса, сваливает пластыри на стол и принимается деловито заклеивать одну из царапин на лбу у Коннора, от усердия высовывая язык и едва не залезая парню на колени. Сцена снова резко становится милой, и Гэвин слышит, как выдыхает стоящая рядом Кара. — Это было… — тянет она, глядя на Гэвина, должно быть, не менее ошарашенного внешне, чем она сама. — Это было… Даже не знаю. Она переводит взгляд на Алису. Ей, видимо, один пластырь кажется не достаточно волшебным, а потому она, под чутким руководством благополучно отмершего Хэнка, обклеивает Коннора, терпеливого и покорного, как кукла, более тщательно, щебеча при этом что-то весёленькое. Гэвин пожимает плечами. — А я знаю, — говорит он тихо, чтобы услышала только Кара. — Это был живой пример того, что козлов, поднимающих руку на самых беззащитных, нужно стрелять, как собак бешеных. Кара не отвечает. Гэвин в курсе, что Вэлори конченая пацифистка при всех своих загонах о борьбе за равноправие и о защите ущемлённых разного толка. В курсе, что она наизнанку вывернется, но своего добьётся. Что Кара сама из бывших жертв насилия и потому день за днём работает на износ, пропуская каждую историю, каждое искалеченное родителем-уродом детство через себя. Чужое горе как своё. А ещё он, кажется, только сейчас окончательно понимает, в какую кучу ответственности он сам вляпался, поэтому, когда Кара уходит, забрав Алису и оставив в терминале Рида заявление на некого Тодда Уильямса, а Хэнк сваливает к себе, Гэвин осторожно берёт Коннора за руку и уводит в пустой в это время кафетерий, подальше от чужих пытливых взглядов, усаживает за стол, наливает кофе и только после садится сам. — Лейтенант Андерсон был бы хорошим педагогом, — без задней мысли замечает Коннор, попивая кофе в самом благостном настроении и едва ногами не болтая под столом, словно это не он каких-то десять минут назад был близок к панической атаке. — Он любит детей, хорошо ладит с ними. Мне так жаль, что его сын погиб. Хэнк очень хороший человек, он такой добрый ко мне, он заслуживает быть счастливым. — Ты тоже. — Коннор моргает на эти слова удивлённо, и Гэвин, осознавший вдруг, что это оттого, что парню никто никогда такого не говорил, таки не сдерживается, вскакивает, швыряет свой почти полный стаканчик кофе в мусорное ведро и порывистым жестом прижимает Коннора к себе за шею. Гладит по голове, перебирая волосы, по плечам и скулам, по щекам, стараясь не задевать ссадины под яркими разноцветными пластырями со смешными рожицами. — Ты не заслуживаешь… всего этого. Гэвин обводит осторожным касанием одну из самых крупных ссадин и выдыхает шумно, когда Коннор доверчиво льнёт к его руке щекой. — Ты можешь сказать мне, кто это сделал? — спрашивает он, грудью чувствуя, как напрягается в его руках Коннор, и аккуратно, успокаивающе поглаживает его по спине. — Эй, я же коп, Конни, я смогу тебя защитить, ну чего ты? Но Коннор молчит, совсем как тогда, с Алисой, а потом отстраняет Гэвина и смотрит так пристально, словно обдумывает, а стоит ли. Не тем отсутствующим взглядом сквозь — скорее взглядом внутрь, и там внутри, как кажется Гэвину, ничего хорошего. — Нет, не нужно, — наконец, качает он головой, кусая губы в нерешительности и хмурясь. — Лейтенант Андерсон тоже предлагал помощь, но я знаю, что это не поможет, только сделает хуже. Я уже обдумывал все варианты, и вероятность того, что при вмешательстве со стороны я не пройду повторную проверку, составляет почти шестьдесят процентов. Я этого не хочу. Я боюсь того, что будет после моего провала. С его по-детски наивным лицом, с этими чёртовыми разноцветными пластырями на переносице, в уголке губы, на лбу и под носом, сухие разговоры о процентах кажутся Гэвину какой-то нелепицей. И Коннор кажется каким-то неживым, не до конца живым. Он смотрит на его прикушенные губы, на пальцы, вцепившиеся в полы пиджака до побелевших костяшек, на опять отсутствующий взгляд и выдыхает без сил. — Ладно. Забудем, если ты хочешь, про мое вмешательство со стороны, — Гэвин поднимает руки в примирительном жесте и, с грустью взглянув на почти полный стаканчик кофе на дне мусорки, идёт делать себе новый. Коннор за его спиной тоже успокаивается немного, Гэвин слышит, как он делает пару глотков и звенит чем-то маленьким по столу — размеренно и уверенно, по звуку. Когда он оборачивается, то видит маленькую юлу монетки на столе и сосредоточенного Коннора, не сводящего с неё глаз. — Твой метод снятия стресса, хах? — улыбается Рид, и Коннор тоже растягивает губы в улыбке. — Рич научил, когда узнал, что у меня небольшие проблемы с моторикой пальцев в стрессовых ситуациях, — кивает он, подцепляя упавшую монетку и раскручивая её юлой теперь уже не на столешнице, а на кончике пальца, а после — на ладони. — Сначала я использовал это как тренировку мелкой моторики, потом понял, что цикличность действий успокаивает и помогает разобраться в собственных чувствах. Мой… старший куратор не слишком довольна, но до тех пор, пока это не мешает социализации, она мне не запрещает… — Да она просто дура старая! — перебивает его Гэвин и нагло ухмыляется под осуждающим и озадаченным взглядом Коннора. — Как это может мешать социализации?! Знаешь, девчонки до сих пор текут, если показать им что-то эдакое. Коннор зависает на секунду в никуда, а потом тянет понимающее «о!» и улыбается солнечно, до целого веера морщинок в уголках глаз. Пластырь на брови, «голубенький с собачками», не выдерживает такой подвижности и отлепляется с одной стороны, закручиваясь доверху спиралькой, и Гэвин, сам не отдавая себе отчета, тянется рукой через стол и приглаживает его на место. Их с Коннором взгляды встречаются, и Рид так и застывает на мгновение — с дебильно вытянутой рукой и улыбкой влюбленного идиота, — а потом ещё дебильнее тянется через стол всем корпусом, привстаёт и накрывает губы Коннора своими, так и не разрывая зрительный контакт. Это у них что-то новое — в глазах Коннора лёгкая паника от такой близости сменяется дымкой желания, блестящей влагой, словно он вот-вот заплачет, и чем-то нежным, ласковым, трепетным. Гэвин тонет в этих глазах, сам впервые в жизни ощущая, что значит — не разбирать эмоций: он просто тонет, не понимая ни чувств Коннора сейчас, ни даже своих собственных, кроме одного — осознания того, что прекращать не хочется. — А шоу, я смотрю, всё продолжается! — слышит Рид насмешливый, впрочем, вполне беззлобный комментарий Тины, заглянувшей зачем-то на кухню, и не даёт всполошённому Коннору отстранится, прижимая его одной рукой ближе за затылок, другой вскидывая в сторону Чэнь средний палец. — Да соситесь на здоровье, голубки, оно мне надо!.. Гэвин прислушивается к затихающим шагам Тины по коридору и отпускает Коннора, когда без воздуха совсем уже невмоготу. Между их губами тянется пошлейшая нитка слюны, как в дешёвых порнофильмах. Взгляд Коннора ошалевший, тёмный, пустой той самой блаженной пустотой страсти, когда не думаешь ни о чём, кроме чужого члена. Очередной пластырь отклеился, теперь уже с губы — розовый, с какими-то коняшками, и на этот раз Коннор приглаживает его сам. — Я думал, мы не трахаемся на работе, — проговаривает он чётко, стараясь выровнять дыхание, и Гэвин краем глаза замечает, что в пальцах опять начинает мелькать маленькая монетка. — А мы и не трахаемся, — отвечает он, стирая свою и чужую слюну с губ. — А ты хочешь? — Коннор спрашивает странно, будто бы полуутвердительно, и растягивает припухшие зацелованные губы в улыбке, почти ухмылке, которой Гэвин у него раньше не видел. — Ты хочешь сделать это здесь… И Гэвин действительно хочет, до дрожи в коленках хочет, до мурашек по спине. Он готов затащить Коннора хоть в комнату отдыха, хоть в допросную, хоть в камеру. Хоть прямо здесь его разложить на столе. Потому что, чёрт возьми, парня, который за два дня наедине с Ридом научился так безбожно флиртовать, он ни за что не отпустит. И как только эта кураторша-карга смеет угрожать Коннору, что он завалит социализацию? Да если этот дурик так мастерски охмуряет Гэвина, то и с остальным справится. Гэвин понимает, что не стоило говорить этого вслух, когда пошлая ухмылочка на лице Коннора сменяется сосредоточенно поджатыми губами. — На самом деле тест на социализацию очень сложный и учитывает много разнообразнейших факторов и шкал оценивания, — говорит он предельно серьёзно. Гэвин смотрит на него и чувствует, как неотвратимо разговор сворачивает не в то русло. — Я могу рассказать тебе подробнее, если хочешь. Это интересно, если попытаться разобраться, и к тому же, я думаю, тебе будет полезно узнать чуть больше о моей жизни и некоторых её ограничениях, раз ты являешься моим партнёром. Коннор тоже вытирает губы, но не рукой, как Гэвин ранее, а аккуратным носовым платком, извлечённым из внутреннего кармана пиджака, да и в целом уже не выглядит человеком, готовым на сиюминутный спонтанный секс на рабочем месте. Гэвин внутренне поражается его решимости и такой резкой смене приоритетов, но все же кивает молча, возвращаясь обратно к своему кофе. — Валяй, — ворчит он больше для виду, чем на самом деле. В конце концов, сам же хотел устроить мистеру Если-понадоблюсь-буду-на-связи Камски допрос с пристрастием насчёт соцпрограммы для Хлои, Коннора и прочих даунов с децепешниками, так почему бы не получить эту инфу из самых, так сказать, первых рук. — Расскажи мне, непросвещённому, что это за программа для идиотов и как ты вообще туда попал? Коннор хмурится слегка, сводит брови к переносице, словно подбирая слова. — Идиоты немного не то слово, Гэвин, — начинает он. — Это программа для больных психического спектра с определённым коэффициентом внешней корректировки, — по лицу Рида он, должно быть, подозревает, что Гэвин не понимает нихуя, поэтому поясняет: — Не все подобные болезни можно благополучно лечить или же лечить в принципе, поэтому в программу входят только те больные, чей процент «годности» после корректировок и тренингов можно повысить до шестидесяти и выше. Гэвин открывает было рот, но так и застывает — он-то приревновал к этому братцу Коннора, Ричарду, мать его, из-за разницы в жалкие семь процентов между ними, даже не задумываясь, не подозревая, как выживают люди, чей уровень «годности» так критически низок. — А сколько… — Гэвин сглатывает ком в горле, мысленно коря себя за бестактность, но вопрос заканчивает: — Сколько у тебя, Конни? Если не секрет. — Не секрет, — Коннор почему-то улыбается, Гэвин понять никак не может, что же тут хорошего. — До программы у меня был достаточно высокий процент для аутиста, сорок три и восемь, у меня высокий IQ и хорошие способности к обучаемости, и к концу программы по прогнозам куратора должно быть около семидесяти трёх. — А сейчас? — подбирается Гэвин и даже дыхание задерживает. — Сейчас он нестабилен, — пожимает плечами Коннор, — колеблется от пятидесяти девяти до шестидесяти трёх, а несколько дней назад резко упал на два процента сразу. Аманда была… недовольна. Гэвин щурится на его неловкую паузу. Его так и подмывает спросить, Аманда ли была той самой ебанутой сукой, которая посмела ударить Коннора, он чует буквально, что это была именно она, но спрашивать не решается, потому что знает — вопросам о синяках и ссадинах Коннор не будет улыбаться так, как вопросам о процентах его «годности». Вместо этого Гэвин спрашивает тоже в общем-то лютую дичь: — Твои родители… они обращались в «Ки… куда-нибудь для ранней коррекции? — Нет, я же говорил — мы с Ричардом вполне естественный продукт, — улыбается он краешком губы и лезет в карман за смартфоном — непременно показать Риду фото. С экрана Гэвину улыбается счастливая на первый взгляд семья: два малыша-близнеца, разнящихся только цветом глаз, улыбчивая черноглазая женщина и такой же черноглазый кудрявый мужчина, ужасно похожий на Коннора чертами лица. — У тебя красивые родители, — вежливо кивает Гэвин и понимает, что опять накосячил, когда Коннор вздрагивает и как-то тускнеет снова. — Что? Что я сказал не так? — Ничего. — Впервые за все их отношения Коннор прячет глаза. — Ничего. Они действительно были красивые. Мама… Она ушла от нас, когда мне исполнилось четыре, как только получила медицинское подтверждение моей «негодности». Папа говорил, что она хорошая, да и я помню, только как было с ней тепло и спокойно, и даже понимаю её. Папа говорил, она устала от постоянных проблем из-за моей болезни, что она хотела другого, когда рожала нас с Ричем. А Рич, он недавно рассказал мне, что мама хотела забрать его с собой, когда нам было по семь — приехала домой, когда меня с папой не было, и уговаривала его уехать, а когда не получилось, расплакалась и сказала, что Рич тоже виноват, что он взял от них всё самое лучшее, а мне не оставил ничего. Рич не рассказывал мне много лет, потому что боялся, что я тоже так подумаю. А папа… Коннор делает паузу, глубоко вдыхает воздух ртом, запрокинув голову, словно старается не заплакать, но Гэвин видит сухие глаза и маску непроницаемости на побледневшем лице. Как у куклы на шарнирах. — Папа умер, когда нам было девять, тромб в мозге, — начинает он, и Гэвин вздрагивает от отстраненности его тона. — У него была предрасположенность и поэтому только восемьдесят один процент. Был поздний вечер, мало свободных врачей. Предпочтение отдали человеку с восьмьюдесятью четырьмя, и мы с Ричардом ничего не смогли сделать. Когда врачи были готовы оказывать ему помощь, в этом уже не было необходимости. В морг нас не пустили, и мы ночевали под дверью. А утром приехали соцработники и развели нас с Ричем по разным приютам. — О, — еле слышно выдыхает Гэвин и хмурится — он не умеет, не знает, как нужно утешать в таких случаях, да и уверен — не ему, херовому счастливчику по жизни, до тридцати пяти жившему в полной любящей семье, выражать здесь сочувствие. Как бы он ни хотел — не поймёт. Поймёт Кара, которую первый муж как-то в пылу ссоры пихнул под проезжающий мимо автобус. Поймёт Чэнь, чья жена опять в больнице с рецидивом рака. Поймёт алкоголик Андерсон, которого со смерти сына трезвым в участке видели раза три от силы. А Гэвин? Разве он имеет право на это сочувствие? Он подбирает со стола оставленный смартфон, стараясь не замечать того, как подрагивают пальцы Коннора, судорожно принявшегося вертеть свою чёртову монетку — пусть сам успокоится, — и всматривается в улыбающиеся лица. У женщины на фото чуть нахмуренные брови, как бывает у Коннора, когда он задумается. На лоб мужчины падает непослушная тёмная прядка, и волосы его вьются совсем как у Коннора после душа. На щеках кареглазого мальчишки Гэвин замечает знакомые родинки, черты второго пацанёнка, Ричарда, чуть острее, и его светло-голубые глаза даже в сочетании с детской наивной улыбкой выглядят слишком по-взрослому. Гэвин поводит пальцем по экрану, пролистывает фото наверх и натыкается на заметку-подпись. «Брайан Декарт, Амелия Декарт, Коннор Декарт, Ричард Декарт, август 2017» — не «мама, папа, брат», не просто месяц и год, чтобы не забыть, а как пометка в какой-нибудь картотеке: сухо, безжизненно… никак. Гэвин сначала думает, что это из-за травмирующего опыта, вспоминает болезненную реакцию омеги на его слова — и смахивает дурацкую мысль в сторону. Гораздо проще думать, что ну это же просто аккуратный перфекционист Коннор, которому трудно определять эмоции, вот и всё. Потому что иначе — Рид уверен — он сам не справится. — Значит… — тянет Гэвин, когда молчанка становится совсем уже гнетущей, вздыхает, обводит взглядом пустой кафетерий, будто это поможет подобрать безопасную тему для разговора, и опять натыкается на экран смартфона. И спрашивает откровенно тухлую херню: — Значит, твоя фамилия Декарт? И это, кажется, неплохой вопрос, потому что Коннор выпрямляется, хмурится озадаченно, поднимает на Рида удивленный взгляд и… будто бы забывает произошедшее минуту назад. — Нет, — говорит он таким тоном, будто ничего не произошло, будто Гэвин не лез в душу, в рану кровавую своими наглыми грязными пальцами, а просто сморозил сейчас откровенную глупость. — У меня нет фамилии. И это звучит так убедительно, что Рид даже просекает не сразу, что ему сказали. А, окей, нет фамилии, ладно, хорошо… — Что значит нет, придурок? — вскрикивает он, когда, наконец, доходит. — Что за тупые шутки нахер, детка?! Коннор смотрит на него, как на идиота. — До девяти лет я действительно был Декарт, и, скорее всего, я снова стану им после финального теста, — объясняет он для ничего не вдупляющего Гэвина, тыча пальцем себе в грудь, прямо в аккуратный голубенький треугольничек нашивки под которым — «RK800, #313 248 317-51» — две строчки цифр. — Сейчас у меня нет фамилии, только присвоенный порядковый номер: так как я прохожу по программе адаптации в «Киберлайф» и, фактически и юридически, не являюсь свободным лицом и полноценным гражданином страны, не могу совершать крупные платежи и банковские сделки, корпорация сама несёт за меня ответственность, и для упрощения этой процедуры мне и другим участникам программы временно отказано в праве на фамилию. И, блядь, это звучит так дико, что Гэвин всё равно не верит. — Это же, мать его, как рабство какое-то, — морщится он, и Коннор недовольно качает головой. — Это юридическое упрощение, облегчающее куратору контроль над моей гражданской и финансовой жизнью до наступления полного совершеннолетия, — повторяет он, словно это хоть как-то может повлиять на понимание Рида. — Также это сводит к минимуму риск возникновения ненужных привязанностей между куратором и подопечным и просто позволяет быстрее обрабатывать и классифицировать информацию, которую «Киберлайф» получает через мой чип. — Но это херня собачья! — машет руками Гэвин, даже не замечая, как сбивает со стола на пол стаканчик с многострадальным кофе. — Тебе сколько лет? Двадцать? Двадцать три? Какое они имеют право? Коннор прослеживает печальным сосредоточенным взглядом дорожку из бурых пятен и разводов, которую оставляет пролитый кофе на кафеле, и поднимает глаза на Гэвина. — Мне будет двадцать пять в августе этого года, — спокойно сообщает он и, не обращая внимания на возмущённо вздохнувшего Гэвина, готового к препирательствам, объясняет: — Государство подняло возраст наступления полной ответственности для частично недееспособных граждан, как я, до двадцати пяти. До тех пор кураторы «Киберлайф» имеют полное право на контроль надо мной.