Strawberry-блюз

«Продам подземный гараж в лесу. Сыро. Страшно. Дорого.» (доска объявлений)       Был у командира первой эскадрильи Павла Эстебановича гараж, в котором, как у всех добрых людей, помимо самой машины хранилась картошка, запчасти, химия, старая мебель, которой в квартире не место, а на свалку – еще жалко. Не о чем говорить, ничего примечательного в этом помещении не было. Потому что все примечательное и необычное хранилось во втором гараже.       Второй гараж – как в глупом старом анекдоте – находился в лесу и, скорее, напоминал сырой подземный бункер. Его комэск приобрел недавно, но уже успел оформить в соответствии с потребностями. После того, как эротические забавы с одной из жертв его буйного темперамента обрели свидетелей и чуть не окончились скандалом и разоблачением, мужчине пришлось обустроить тайное место для подобного рода встреч. В конце концов, то, что внезапно вернувшийся в училище юный охламон Андрюша рано или поздно обратится за помощью или протекцией – было очевидным. И если в первое мгновение нахлынувшие воспоминания просто сорвали крышу и заставили забыть обо всем, то теперь, утолив первый голод, Павел Эстебанович вновь сделался скрытен и осторожен. Больше никаких безумств на рабочем месте! Раз домой не пригласить, номер в гостинице не снять – город крошечный, информация расползается моментально - то отныне между ним и мальчишкой все будет происходить здесь и только здесь.       Даже сама атмосфера бункера располагала к волнующим воображение фантазиям, но хозяин помещения решил пойти дальше. Обитые кожей скамейки – со спинками и без оных - явно когда-то входили в состав спортивных тренажеров, но в данной обстановке выглядели жутковато, особенно с закрепленными на них ремнями. С потолка спускались перекинутые через барабан ручной лебедки крепкие цепи с наручниками. Завершали картину мрачного подземелья плетка и стек на стене. Что хранилось в маленьком металлическом шкафчике вроде медицинского – оставалось лишь догадываться в меру испорченности. Андрюша, по крайней мере, оказавшись в этом царстве порока впервые – не угадал. Для него здесь вообще все стало сюрпризом: от интерьера до тревожащего холода наручников на запястьях, от повязки на глазах до упирающейся в подбородок рукояти стека.       Разнежившийся в теплой машине и послушно давший завязать себе глаза Андрюша даже захлебнулся холодным воздухом с привкусом сырости. Было не так уж и холодно, просто контраст температур и отчаянное волнение сделали свое дело. Придерживаемый за плечи и талию горячими лапищами спутника, он умудрился нигде не споткнуться и добраться до места с сильно бьющимся сердцем и холодком меж лопаток, но зато без травм.       Контакт с чужим телом исчез, парень остался стоять где поставили, для устойчивости широко расставив ноги, и уже собирался снять повязку или хотя бы что-то сказать, но тут почувствовал, как с него стаскивают свитер с футболкой вместе. Помогая в собственном раздевании, Андрюша поднял руки и… кажется, зря это сделал, потому что едва лишь воздух охладил освобожденную от одежды нагую кожу, оба запястья оказались охвачены широкими кожаными наручниками высоко над головой, так что опустить руки теперь парень не смог бы. Андрюша нервно хихикнул, услышав металлический звук, с которым звенья цепи трутся друг о друга, и тут же заткнулся, потому что в подбородок уперлось нечто холодное и твердое, заставив запрокинуть лицо. А потом уже знакомые пальцы с силой надавили на нижнюю губу, проникая в рот и с нажимом скользя по пересохшему языку.       Губы послушно сомкнулись на пальцах, лаская их, как привыкли ласкать член, и от этих ассоциаций внизу Андрюшиного живота потеплело от легкого возбуждения. Совершенно ничего не видя вокруг из-за повязки, он ярко представил себе возбужденную плоть вместо пальцев и прошелся по ним кончиком языка. Наконец, пальцы покинули рот и влажно скользнули от запрокинутного подбородка вниз, издевательски-медленно чертя дорожку по кадыку, яремной впадинке и груди. Приласкали немедленно затвердевшие от холода и желания соски и спустились вниз по животу к застежке джинсов. Послышался взвизг молнии, и широкая горячая ладонь завладела членом парнишки, умело потирая ствол, задевая уздечку и головку. Недостаток зрения словно перераспределил все чувства, отдав свои резервы осязанию, обонянию и слуху, поэтому Андрюша со стоном забился в ласкающих его руках, умирая от наслаждения и мечтая кончить прямо так, уткнувшись подбородком в плечо любовника, ощущая запах его парфюма и кожи, сгорая от жара ладоней, сильных и шершавых. Но это было бы слишком скучно для извращенной фантазии его партнера, и что-то холодное и тугое быстро обхватило основание члена и подобравшуюся от близости разрядки мошонку, безумно отдаляя такой близкий кайф. - Паш… - горячо и умоляюще начинает парнишка, нетерпеливо дергаясь в цепях, но рот затыкает холодный гладкий шарик глухого кляпа. Тяжелое дыхание Павла Эстебановича становится ближе, тревожит щеку. Полностью одетое, но даже сквозь одежду горячее тело потомка кубинских революционеров плотно прижимается к обнаженной коже, руки обнимают и с нажимом ласкают спину и тощие бока, растирают крестец. Андрюша блаженно стонет, плавясь в таком количестве ласки сразу, больше всего сожалея, что не может сейчас обнять в ответ. Ткань задевает возбужденный, но пережатый у самого основания член, так что хочется взвыть от безысходности. Но настоящая безысходность начинается дальше, когда нежность объятий сменяется сначала холодом пустоты, а потом – свистом стека и жгучей болью. Визжать в кляпе не получается, поэтому парень отчаянно мычит и дергается в оковах, слыша лязг наматывающейся на барабан цепи и чувствуя, как ноги отрываются от пола. Тело повисает на запястьях, и Андрюша чувствует, как с него рывком сдергивают штаны, но не до конца, а оставляя на щиколотках. И следующий удар хлыста обжигает ягодицы.       Розовые полосы одна за другой вспыхивают на белой коже, ложась ровно как по линейке, Андрюша отчаянно скулит, и сквозь ткань повязки проступают мокрые пятна – слезы. Но самое ужасное то, что эрекция становится все сильнее, словно вся боль каким-то неведомым образом преобразуется нервными окончаниями в невыносимое возбуждение, и только кольцо, пережимающее член у основания, не дает кончить прямо сейчас. Теплая рука скользит по исхлестанной спине, контрастно оттеняя нежностью недавнюю грубость, сминает ягодицы, разводя их в стороны. Сухие шершавые подушечки массируют узкое колечко мышц – не проникая, не надавливая, лишь смещая акцент ощущений. Вторая рука обнимает поперек груди, дразнит твердые бусины сосков, скользит выше, на секунду сильно сжав горло до испуганного писка. Недостаток кислорода заставляет жертву экспериментов отчаянно дернуться в руках мучителя, но хватка на горле тут же слабеет, превращаясь в почти ласковое прикосновение, а затем у Андрюши получается сделать первый настоящий вдох полной грудью, потому что кляпа во рту больше нет, и саднящие в уголках губы хватают холодный воздух, пьют его как родниковую воду – взахлеб. Но недолго, потому что в губы тычется холодный продолговатый посторонний предмет, проскальзывает в глубину рта. - Оближи... – глухой, с оттяжкой в хрип голос раздается над ухом. – Хорошо оближи, понял?       Парнишка согласно угукает и ведет языком по неровностям предмета, заполняя их слюной. Звук голоса покровителя действует как парализующий волю яд, заставляющий выполнять любой приказ, обещает воплощение самых сокровенных желаний, даже самому парню до конца не известных. И он облизывает, согревает во рту непонятную штуку так старательно, словно от этого зависит его жизнь. - Вот так… - предмет покидает рот поспешно, стукаясь о кромку зубов, чтобы через секунду властно раздвинуть размятую заласканную дырочку и протиснуться внутрь.       Подвешенное за запястья тело не достает до пола, и, не имея точки опоры, неспособно сопротивляться вторжению. Зато орать можно во все горло, и парнишка кричит, срывая голос, пока его жестко трахают в задницу рукоятью стека, одновременно ублажая рукой ноющий член.       Повязка мокра от слез, по беспомощно висящему в цепях телу пробегают судороги, заставляя за неимением свободы иных движений сжимать и разжимать пальцы и слегка раскачиваться, дергая бедрами. Разрядка безумна и больше похожа на рассыпающиеся во тьме стеклышки калейдоскопа, где каждое из них – это и зримый образ, и звук, и тактильное ощущение. И продолжается эта разрядка так долго, что за это время Андрей успевает сдохнуть от богатого оттенками болезненно-острого кайфа и воскреснуть вновь, сложившись в единое целое из миллиардов молекул. Но все это время рядом с ним – невидимый, но ощущаемый – присутствует его сладкий морок и ночной кошмар, тот, кто дарит это невероятное наслаждение. Павел Эстебанович, Паша-а… И когда волна оргазма, наконец, затихает в измученном теле, парень получает возможность снова увидеть любовника.       Павел Эстебанович стягивает с лохматой Андрюшиной головы промокшую повязку, и полумрак бункера кажется расширенным зрачкам парня ярким летним полднем. Сквозь новую порцию слез он видит лишь размытый силуэт мощного тела, которое приближается, заслоняя собой скудный свет и даруя передышку сетчатке. Снова скрипит лебедка, и цепи, ослабевая, опускают Андрюшу на грешную землю. Ноги совершенно не слушаются, дрожат, и он гулко бухается на колени. Руки снова оказываются зафиксированы высоко над головой, но давление значительно слабее, и в затекшие кисти начинает поступать кровь, зажигая сотни щекотных колючек в кончиках пальцев.       При виде торчащего из расстегнутой ширинки члена любовника, парень облизывает губы и тянется к багровой головке кончиком языка, но не достает. А мужчина, придерживая жертву за взлохмаченные волосы на макушке, быстро ласкает себя, прокручивая ладонь на головке, и, наконец, с утробным ревом обильно кончает на лицо мальчишки и долго стоит, запрокинув голову в потолок, дышит тяжело со всхлипами и тихими стонами. Он не видит, как Андрюша старательно слизывает с губ остывающую белесую субстанцию, по-новому смакуя тревожный горьковатый вкус. - Живой? – интересуется Павел Эстебанович, освобождая своего пленника из наручников и помогая тому подняться на ноги. - Мм.. местами… - хрипит Андрюша, натягивая спущенные джинсы вместе с бельем и морщась от боли в исхлестанной спине и заднице. - Ну, на недельку тебе должно хватить, я думаю? – на обычно неподвижном смуглом лице появляется ехидная ухмылка и в зеленых глазах прыгают веселые искорки. - Так неделька – срок большой, - мечтательно ухмыляется в ответ Андрюша, очень осторожно растягивая воспаленные губы. – Я же в должности недавно, вдруг вы еще какой косяк в моей работе выявите? Было бы желание наказать, а за что – всегда найдется.       И комэску не до конца понятно, шутит он или нет.