От драмы до комедии.

— Что ты там застрял? — Наруто нарушает ход битвы взглядов. Один серо-карий (по цвету разномастных глаз), другой — зеленый, пронизанный вызовом ко всему миру. Нда, занятная девица. Какаси точно толкает непомерно тяжелую глыбу: трудно пробиться сквозь дерзкий взгляд, заглянуть, что творится за пеленой зеленой мути. Не разрывая зрительного контакта с Сакурой, Хатаке лениво бросает: — Ты иди, я сам доберусь. Нет, постой. — удивление накладывается на спокойствие, — вот, — жестом факира Принц вытаскивает на свет божий донельзя смущенную Хинату, — возьми ее с собой. — К-куда взять, брат? — Брови Узумаки удивленно взлетают к самым волосам. Его голос становится чуть жестче: — Откуда ты здесь, — и после заминки выдавливает, — Хината? «Час от часу не легче, — фыркает внутренний голосок Харуно. — Вот так тихоня Хьюга. Знакома с самим Узумаки! Понятно, отчего она не была против этой авантюры. А я-то удивлялась…» Сакура выглядывает из-за плеча Хатаке, пытаясь рассмотреть реакцию Узумаки на скромницу Хинату. На голову давит все сильнее, и, не выдерживая напряжения, журналистка вылетает из шкафа, как чёрт из табакерки. Опираясь руками о колени, Сакура старается привести дыхание в норму. — Ва-ах! — продюсер аж с лица спадает и недоуменно косится на Какаси, которого, кажется, мало что может удивить в этой жизни, флегма-флегмой. — Насколько я могу судить, эта, — Какаси кивает в сторону потной Харуно, — решила выведать нечто умопомрачительное о моей персоне. Вы идите, — он тихонько подталкивает Хинату в сторону Наруто. — Я сам разберусь, не волнуйся, — пожимает протянутую руку друга. Узумаки едва сдерживается, чтобы не наброситься на Хинату посреди коридора, где толчется уйма народа. Они почти бегут по лестницам, холлу и, наконец, оказываются позади здания Дворца Культуры, где кроме них только тишина. Наруто прижимает девушку к капоту своей машине. С губ готовы сорваться тысячи слов, хочется кричать, обвинять, признаться, как ему больно из-за ее ухода, непонимания. Но вместо этого он шепчет, приятно щекоча дыханием трепещущую жилку на ее шее: — Поцелуй меня. Последний луч заката мягко касается улыбки Хинаты — счастливой и обещающей. — Я жду. — Чего? — наглости ей не занимать. — Давай сюда свои финтифлюшки, на которые ты записывала мой разговор с Наруто. Зря надеется. Конечно, эта нимфа не собирается облегчать ему жизнь. Придется искать самому. — Ты хоть говори холодно или тепло, пока я ищу, ok? Какаси обводит взглядом знакомую комнату, закрывает глаза и считывает инфу, как он это называет. Хмыкает. Нет, все вроде там где и должно лежать и стоять, нет признаков манипуляций с вещами. Ни в шкафу же она прячет… что она может прятать? Телефон — он всегда под рукой, не громоздкий, удобный. Сакура закидывает ногу на ногу, а руки за голову, пытается казаться безразличной. На это уходит вся ее выдержка. Нелегко кроить пофигическую мину, когда по пояс обнаженный, сложенный, как бог, мужик выставляет напоказ свои достоинства (черт, его тело вообще состоит и одних сплошных достоинств!). Харуно без зазрения совести рассматривает каждый миллиметр точеного тела, пока Принц упражняется в логическом мышлении. Фух, ей аж жарко, неуютно от сознания предательства собственного тела. Да, жарко — в самых укромных уголках. И это бесит. Никогда еще ее не возбуждал размалеванный, как баба, полубог. «Да дались тебе эти боги!» Она фыркает от негодования и замечает насмешливый, понимающий разноцветный взгляд. Конечно, небось бабы от него тащатся. Когда он, э-э-э, это он, а не Принц злосчастный. Трудно сфокусироваться на конкретной цели, ибо деваха постоянно отвлекает внимание на себя. Покачивает маленькой ступней. Ступня, ступня… Такая удобная, умещается в ладони. Какаси вновь прикрывает глаза, силясь улизнуть от миниатюрных ножек, грудей и наглых глаз хотя бы на секунду. И — оп! — сознание услужливо подсовывает ответ: Сакура. Конечно, не зря она сидит на этом кресле. Девушка взвизгивает, когда Принц берет ее за талию (надо сказать, без особых нежностей) и стаскивает с тепленького места. Какаси успевает первым, но коготки Харуно больно карябают его кожу в тщетных попытках схватить телефон. — И не стыдно тебе? — Спокойный и непринужденный укор отдается неприятным холодком внутри. — Неужели рыться в чужой жизни доставляет удовольствие? Если бы кто-то выставил на всеобщее обозрение твою личную жизнь?.. Ты бы обнародовала это? — Какаси сует ей под нос сотовый. — Зачем ты затеял этот спор с Узумаки? Ради денег? — в ее голосе смесь любопытства и искреннего интереса. — Да. — Он невесело ухмыляется, видя разочарование на красивом лице. — Удручена? Странно, только что искрился фейерверк, а сейчас — пустота. Почему его признание гаденько отдается в ее ушах, как железом по стеклу. Она уточняет: — Или есть иная причина? Какаси отчетливо понимает, что ему нравится интерес и ожидание во взгляде этой, в общем-то, незнакомой девицы, желающей выглядеть более несносной, чем она есть. И он ее не разочаровывает: — Я — физик, и как любой ученый люблю решать трудные задачки, а если подвернется почти невыполнимая — вообще здорово! Это как словить звезду с неба. — «Звезду вроде тебя», — мысленно заканчивает Хатаке, дивясь нежданно-негаданному желанию. В разноцветном взгляде столько нешуточного азарта, что Сакура безоговорочно верит «Айлину». — На, — Какаси сам отдает сотовый Сакуре и ловит на себе недоверчивый взгляд, — через три дня можешь забацать веселую статейку обо мне. Хочешь, подкину еще инфы? — Ты… ты серьезно? — Журналистка неверяще протягивает руку и «ненароком» проводит пальчиками по руке мужчины, что не укрывается от его внимания. Застенчивая улыбка невероятно идет ему. — Мне очень нужно выиграть, — Хатаке наигранно хлопает намалеванными ресничками и складывает губки трубочкой. Харуно фыркает, стискивает зубы, чтобы не засмеяться. Стервец! Принц наклоняется чуть вперед, врываясь в личное пространство Сакуры. Его голос молниеносно меняется со слащаво-приторного на доверительно-интимный: — Идет? Ее «да» плавится на языке и повисает между ними обещанием новой встречи. ***************** Черт, и как она позволила себя уговорить почти незнакомому мужику? «Как-как? Да потому что думала ты, детка, вагиной, а не башкой! Уж себе-то можешь не врать!» Сакура в который раз за ночь вздыхает, ворочаясь с боку на бок. Уже целую неделю она — звезда журналистики. Еще бы, ее статья «Истинное лицо Какаси Хатаке» имеет грандиозный успех. Но разве слава приносит ей хоть толику счастья? Все мысли только об одном — о нем. О невероятно харизматичном мужике, умном, флегматичном, бесподобном… — Вруне! — обвинение вырывается против воли и звучит жалко, неправдоподобно. — О-о-о-о! Да сколько можно-то, а? Не пригласит он тебя ни на какое свидание, — сдавленный голос едва нарушает тишину квартиры. — Он не позвонит, не позвонит, — проваливаясь в темноту, бормочет Сакура, — не пригласит, как обещал… — … и знаешь, мне даже понравилось… Хватит валяться, я сырников нажарил, ты вроде говорила, что любишь их. — Справа что-то скрипит, кажется, ее кровать. Господи, даже во сне снится его голос, сдохнуть можно. Сакура поворачивается на другой бок. — Давай вставай! — Какаси срывает с нее одеяло и флегматично интересуется: — Долго я буду ждать? Все остынет — будет невкусным. Хлопает (чуть не оглушая девушку) дверь спальни, и в гостиной слышится веселенький свист. Харуно, с макушки до пяток розовая под стать своим волосам, выпрыгивает из постели и начинает метаться в поисках достойного шмотья. Не голышом же (почти) дефилировать! — Не суетись. — Сакура подскакивает, не замечая его возвращения. — Растрепанной ты мне больше нравишься, чем при параде. — Что она может противопоставить искренности его голоса? Свою колкость? Внешне смело заглядывает сначала в темно-карий, затем — в темно-серый глаз цвета предгрозового моря. — Хм. — Что такое? — по-детски невинно спрашивает Хатаке. — Не пойму, — Сакура «задумчиво» стучит пальчиком себе по носу и щурится, — в каком глазу больше честности? — Хватит придуриваться, пошли завтракать. — Застенчиво улыбается он. И Харуно послушно следует за ним в кухню. Почти в пустой голове мелькает мысль, что так и должно быть. Что Какаси весьма уютно, по-домашнему смотрится в ее квартире, точно живет с ней уже прилично. Что-то цепляет сознание. Она не сразу соображает что. — А… — голос начинает вибрировать от удивления, приправленном угрозой, — что с моей квартирой. Почему… — … вещи лежат на местах, а не валяются где непопадя? — вежливо-наглый вопрос. Какаси ходит за ней попятам, пока она любуется идеальной чистотой своей берлоги. — Я конечно все понимаю, но зачем трогать мое нижнее белье? — не веря своим глазам, Харуно рассматривает аккуратную стопочку весьма игривых, изысканных трусиков и бюстгальтеров. — Зачем-ты-это-сделал? — скороговоркой пискляво выпаливает Харуно, ища чем бы огреть паршивца: подушкой? книжкой? — У тебя мышек летучих в родне не было? — стоя за ее спиной, интересуется «паршивец». Сакура считает до пятнадцати. Вроде как помогает, и к девушке вновь возвращается ее «перец». — Ты хоть не перевозбудился? — Очаровательные губки вырисовывают плутоватую улыбку. — Сдерживался изо всех сил, — в тон ей отвечает Какаси и улыбается, да так, что Харуно едва не валится с ватных ног. Нет, это не та милая и слегка застенчивая улыбка Какаси Хатаке, которую она знает. Здесь что-то большее. Сила. Уверенность. Сильный человек, уверенный в том, что делает, четко осознавая, чего хочет. Открытый, интимный серо-карий взгляд выбивает Сакуру из колеи, перекрывает кислород. Её защита, основанная на колкости и наглости, летит ко всем чертям. Жалеет ли она об этом? Ни секунды.