Безрадостный

      Ноэсель заглянул в лицо своего врага и увидел на нем растерянность и даже страх. Он направил во взгляд всю ненависть и презрение, какие у него только были, чувствуя в ответ нарастающее беспокойство геша, чьи глаза расширились и словно впитывали в себя все угнетающие эмоции, которые эльф ему давал. Но это продлилось всего лишь миг, и вскоре Марвак потянулся, чтобы в очередной раз дотронуться до него.       — Ты их убил! — прошипел Ноэсель, ударяя геша по приблизившейся руке. — Наврал мне, а сам убил!       — Так, тихо, — успокаивающе проговорил Марвак, хотя его голос едва заметно дрогнул. Он примирительно приподнял руки, демонстрируя открытые ладони, но этот его жест скорее бесил. — Дай мне все объяснить.       Негодование окатило Ноэселя, словно ушат холодной воды. Он вскочил на ноги, избегая новой попытки геша его коснуться и прокричал:       — Убийца!       Народ у костров начал заинтересованно и озабоченно оглядываться на них, однако Ноэселя это мало волновало. Наоборот, чувствуя себя хозяином положения и совершенно правым, он приободрился и, плюнул в геша еще одну порцию обвинений:       — Лжец и убийца!       — Да замолчи ты, ради всех богов! — простонал Марвак с совершенно растерянным видом.       — Уб!.. Мм?!       Холодная ладонь в мгновение ока запечатала рот Ноэселя, не давая продолжить. Он даже не успел сообразить, что происходит, когда геш сграбастал его в свои стальные объятия и уволок куда-то в ночную лесную мглу. Как бы ни силился, он не мог освободиться из этой хватки, а вскоре оказался прижатым к древесному стволу. Одна рука у Ноэселя была свободна, но ей он мог лишь бесполезно упираться в грудь Марвака в бесплодных попытках оттолкнуть его от себя. Он ничего не видел, даже бледность лица геша больше не выделялась в темноте, и это совершенно дезориентировало его и напугало. Он чувствовал, что вот-вот начнет задыхаться. Ухо обожгло горячим дыханием:       — Немедленно прекращай это! Ты всем там собираешься рассказать, что я кого-то убил? Ты в своем уме вообще? Даже не зная толком, что произошло, кричишь такое на целую толпу!       Слова едва доходили до сознания Ноэселя, он тяжело дышал и был поглощен только тем, чтобы вдохнуть как можно больше воздуха. По-видимому, почувствовав это, Марвак поспешно убрал руку с его лица, но продолжал вдавливать его в дерево, ухватив для верности за запястья.       — Я не убил никого из них, ясно? — продолжал геш. Тепло от его лица и дыхания ощущалось так близко, что Ноэсель был вынужден отвернуться, насколько ему позволяло его положение. — Просто взял, что мне нужно и уехал. Я не оставил ничего взамен, потому что… А с какой стати вообще я должен был это делать? Он смотрел на меня, как на дерьмо, и сам отказался сотрудничать!       — Я тебе не верю и не поверю больше никогда, — прохрипел Ноэсель.       — Да, я… Я солгал, — голос Марвака утратил прежнюю уверенность и звучал глухо, будто тот действительно чувствовал сожаление, хотя этого не могло быть. Руки, сжимающие запястья Ноэселя, вдруг расслабились, но не освободили, а переместились на его плечи, слегка поглаживая и осторожно сдавливая в некотором подобии объятий. — Я не жалею о том, что сделал, кроме лжи. Я не должен был врать тебе, потому что в этом не было смысла. Просто мне не хотелось, чтобы ты снова смотрел на меня… так. Не хотелось выслушивать твои упреки. В итоге, правда, этого оказалось не избежать.       Марвак тихо хмыкнул.       — Если тебе будет легче, — продолжал он, — то прости меня, ладно? Я действительно не должен был лгать.       Ноэселя начало трясти от новой волны злобы. Эти лицемерные извинения лишь всколыхнули в нем унимающийся гнев, распаляя дрожащую грудину. Слова рвались наружу, и ничто не могло их остановить.       — Лучше тебе заткнуться об этом, — выдохнул Ноэсель, зыркнув в теплую темноту перед собой. — Просишь прощения? У меня? Серьезно? Да ты даже не осознаешь, что натворил! — его голос от возмущения засквозил ломаными крикливыми нотками, и он бы запереживал о том, что звучит слишком эмоционально и по-детски, если бы такая мелочь сейчас его волновала. — За это я и ненавижу вас гешей! За это все вас ненавидят! Вы думаете только о своем комфорте, о своей выгоде, а на остальных вам плевать. Жестокие высокомерные мрази! Думаете, что все должны преклоняться перед вами, ведь в этом мире вы — самые лучшие и совершенные существа. У вас все лучшее: лучшие тела, лучшие мысли, лучшая мораль. Ваши боевые техники безупречны, устройство всего вашего общества — пример для остальных. То, что вы едите, что пьете — только это и нужно есть и пить. Вы всегда правы и ваши предложения — самые справедливые. Так ведь? Так, я спрашиваю?!       Послышалось, как Марвак тяжело сглотнул.       — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — спросил он упавшим голосом. — Считаю ли я свой мир лучшим из других? Разумеется. Мы бы не достигли таких высот развития, если бы было иначе. В конце концов, это ты у меня в плену, а не наоборот.       — Да, вы сильные, — прохрипел Ноэсель. — Когда наши народы разделились, вам повезло свернуть на благодатную тропу. Но разве это дает вам право распоряжаться чужими судьбами? Должна же быть хоть какая-то ответственность за свои поступки! Вы живете, как вы хотите, но и другим должно быть позволено жить согласно своим убеждениям. Я хотел быть свободным, а фермер — остаться при своей лошади. Кто ты такой, чтобы отбирать у нас это? Простой разбойник! Значит лучшая культура на этом свете — разбойничья?       Сказав так много слов, Ноэсель почувствовал вдруг невероятное утомление. Словно он был большим кожаным мешком, который сначала надули, а потом разом выпустили весь воздух. Тьма вокруг лишь сильнее давила на него, и только насмешливый голос Марвака не давал погрузиться в вязкое забытье.       — О, прекрасно! — нервно рассмеялся геш. — Ты так по-милому наивен, что мне даже не обидно. Как ты чернишь народ, о котором ничего не знаешь! Повезло свернуть на благодатную тропу, говоришь? Холодные сырые пещеры — это по-твоему благодатная тропа? Ну, пускай… Учитывая, как вы все живете, невежество — не худший из пороков. А вот лицемерие — уже довольно неприятная штука. Конечно, может быть, конкретно твой клан придерживался строгих моральных принципов и никогда не позволял никому из вас даже гнилого яблока из людского сада украсть, но другие апра не такие. Это был мой четвертый выход на поверхность, но даже так я уже успел увидеть, на что твой народ способен. Воровство, убийства, пытки, изнасилования — ваш обычный набор. Не всякий геш осилит даже половину той жестокости.       Ноэсель нахмурился и непонимающе моргнул, снова начиная злиться. Нет сомнений, что Марвак выдавал очередную ложь для собственного удобства, и эльф намеревался осадить его, но лишь крепко сжал в кулаки ворот его куртки, против собственной воли вслушиваясь в звук его голоса.       — Я, в общем-то, верю, что ты мог быть изолирован от всего этого, учитывая громкие слова, что ты столь страстно мне сейчас выкрикивал. Но вспомни тех апра, что мы встретили у водопада. Вспомни, как они выглядели, что говорили. У них было много людских вещей, оружия и припасов, — думаешь, они все это заработали честным трудом? Да неужели?       — Они просто хотели выжить, — едва слышно проговорил Ноэсель.       — Выжить? Ну, так ведь и я хочу того же! — воскликнул Марвак. — Только почему ты им позволяешь использовать для этого все средства, а мне нет? Где твое чувство справедливости? А я ведь даже никого не убил на той ферме. Ну, только собаку, потому что у меня просто не было выбора. Собаку тебе так же жалко?       Чувствуя вялость Ноэселя, он сильнее сжал его плечи, добиваясь ответа, но у эльфа кружилась голова и на жалость к собаке не оставалось никаких сил.       — Ты же был охотником, — не унимался геш, — и убивал животных из-за необходимости. Точно, как и я тогда. Что же теперь твоя мораль ответит?       — Заткнись, — пробормотал Ноэсель, отцепляясь от него и накрывая ладонями скривившееся от приступа боли лицо. — У меня голова болит от твоего противного голоса.       — Наверное, это просто совпадение, что твоя голова заболела именно тогда, когда мой противный голос стал говорить неудобные вещи, да?       Ноэсель в ответ лишь тихо застонал. Ему стало наплевать на все, что он сказал до этого. Бессилие окутало его тяжелой слизью, и мысли в гудящей голове растворялись в ней, едва зародившись.       — Ладно, мой святой и непогрешимый апра, — вздохнул Марвак, подхватывая его под руки. — Праведное негодование отняло у тебя слишком много сил. Ты устал и перенервничал. Сейчас мы вернемся к костру, немного перекусим, а потом ляжем спать, чтобы завтра ты смог снова вступить в борьбу за справедливость.       — Просто заткнись…       Удивительно, но Марвак больше ничего не сказал, наверное, впервые не дав себе право оставить за собой последнее слово.       — Не думал, что когда-нибудь так сильно захочу курить! — страдальчески простонал Марвак, роясь в карманах. — Ценность некоторых вещей понимаешь, только их утратив. Ты просто посмотри, что у меня осталось! Дурацкое письмо и трубка без табака — вот и все, с чем я вернусь домой. Не считая тебя, конечно. Эх, говорила мне мать: «сталь и золото держи ближе»! Хорошо хоть, что мечей не лишился, — бормотал он, пряча за пазуху конверт и трубку, — а то было бы поистине триумфальное возвращение…       Они уже довольно долго ехали в молчании, и Ноэсель постепенно убаюкивался под перестук лошадиных копыт и скрип множества деревянных колес. Он непременно заснул бы, если бы не то и дело возникающее ворчание своего пленителя, вырывающее его из дремы. Марвак взрывался жалобами внезапно, ни к кому конкретно не обращаясь, но слишком часто, чтобы это можно было легко пропустить мимо ушей.       В нем чувствовалось какое-то непривычное беспокойство. Всегда насмешливый и уверенный в себе, геш теперь был словно своей противоположностью. Как бы он ни устраивался в их крытой повозке, любая поза была для него неудобной, его неугомонные пальцы то и дело что-то теребили, не остановившись даже тогда, когда он проковырял в одном из мешков с зерном дырку. Время от времени Марвак брался за еду, но откусывал лишь один небольшой кусочек, и вновь прятал припасы, сдавшись. Так и сейчас он достал из сумки жесткую серую булку, пожевал ее и с отвращением бросил обратно. Надо сказать, что Ноэсель в этом его понимал. Эти отвратительные булки Марвак выменял у кого-то из людей на мясо, и, судя по всему, он действительно был плох в торговле. А это значило, что слова о том, что он устроит Ноэселя в хорошее место, были не более, чем фантазией. Или же очередной ложью.       — Мы скоро приедем, — вновь подал голос Марвак. — Неужели тебе все равно? Ты совсем не переживаешь?       Ноэсель нехотя открыл глаза, уставившись в дугообразную покачивающуюся крышу повозки. Грязная ткань, которой она была накрыта, сейчас казалась розовой от лучей закатного солнца.       — Да, — проговорил Ноэсель равнодушно. Он понимал, что страх может появиться в любой момент, но пока что не ощущал его. Это не было ни хорошо, ни плохо. Это было никак и полностью его устраивало.       — Хотел бы я чувствовать сейчас это же, — вздохнул Марвак и навалился на мешок, из прорехи в котором тут же высыпалась новая порция зерна.       Ноэсель был уверен, что геш совершенно точно не хотел бы себе того ощущения омертвения, что разлилось по его нутру, но не стал спорить, не желая лишний раз слушать ненавистный голос. Однако сегодня Марваку ответа как будто и не требовалось, чтобы продолжать:       — Конечно, есть и приятные моменты. Например, я, наконец, смогу помыться и поесть нормальной еды. Но это быстро станет обыденностью… Ох, если бы ты знал, Сель, как я не хочу встречаться со своей сестрицей! — Марвак нервно сжал в кулаке край полога, накрывающего повозку. — Но этого никак не избежать. Разве что… — Он шкодливо хмыкнул. — Давай выпрыгнем из повозки и сбежим к людям? Я продам свои мечи и куплю маленький домик. Ты будешь ходить на охоту, а я — копаться в огороде. И мы проживем заурядную человеческую жизнь, в которой нет всех тех ужасов, что есть в нашей. Как тебе?       — Ты ничего не умеешь, кроме убийств, — откликнулся Ноэсель.       — Ну, я быстро учусь.       — Нет. Среди людей ты станешь разбойником и только в этом сможешь преуспеть. Я не буду жить с разбойником. Я не буду жить с тобой вообще, кем бы ты ни решил стать.       — Да чего ты опять завелся, зануда? — фыркнул Марвак, отвернувшись. — Уже и помечтать нельзя? Я, может быть, хочу тихой обычной жизни, вдали от войны и убийств.       — Ну, конечно.       — Серьезно! И пусть ты так же не будешь есть мяса, но все равно станешь охотиться, а мясо, знаешь ли, мы будем продавать.       — Да, менять на черствый хлеб. Ты не умеешь торговать.       — Но не в мечтах! — откликнулся Марвак с улыбкой. — А еще в моих фантазиях у тебя совсем не такой злобный характер, ты не закатываешь истерик и не придираешься к каждому слову. В них ты мягкий, заботливый и терпеливый. Много шутишь.       Ноэсель до боли сжал челюсти. Он и забыл, что когда-то действительно был таким, как Марвак, сам того не зная, описал. Когда-то… До того, как его душа умерла. Сейчас это все казалось нереальным, будто происходившим с каким-то другим эльфом давным-давно. Напоминание о прежней жизни было столь невыносимым, что Ноэсель поспешил отвернуться к стене и отгородился от реальности закрытыми веками.       Геш, к счастью, замолчал, больше не стремясь посвящать своего пленника в глупые мечты. Может быть, он заметил реакцию Ноэселя или ему самому, наконец, наскучило говорить ерунду. Было слышно, как он все еще шуршит тканью полога, задумавшись о чем-то, и Ноэсель надеялся, что это продлится как можно дольше.       Внезапно послышался короткий треск разрываемой ткани, сопровождающийся удивленным вздохом геша.       — Проклятье… — тихо выругался Марвак. — Зацепился!       Недолгая возня закончилась очередным треском и на какое-то время все подозрительно затихло.       — Так… красиво, — проговорил вдруг геш непривычным, будто завороженным, голосом. — Кажется, мне никогда не надоест. Сель, иди посмотри.       — Оставь меня.       — Ну, Сель, не упрямься, — нарочито по-жалобному протянул Марвак. — Когда ты еще увидишь такой красивый закат? Что, если никогда?       Ноэсель хотел проигнорировать его, но что-то внутри предательски засвербело. «Никогда?» — пронеслось в голове. — «Что, если никогда?» Внезапно эльфа как будто проткнуло паникой, он осознал, что слова геша сейчас могли быть правдой, и он действительно никогда больше не увидит солнца, неба, деревьев, не увидит ничего, что наполняло его прежнюю жизнь. Повинуясь этому чувству, он нерешительно повернулся к Марваку.       Лицо геша, его остроконечный профиль, было залито огненным светом заходящего солнца. Его волосы теперь казались такими же рыжими, как и у Ноэселя, а глаза утратили пугающую красноту, растворившуюся в пламенных лучах. На какое-то мгновение эльф представил, что это его собрат сейчас сидит рядом с ним, любуясь закатом, дружелюбный товарищ, то и дело потешающийся над ним.       — Ну? — глянул на него Марвак, слегка нахмурившись. Хорошо, что он, кажется, не заметил, как Ноэсель рассматривал его. — Помнишь, я рассказывал тебе про нагорье Каменных Мотыльков? — Он указал на маленькое окошечко, образованное из-за оборванного куска ткани.       Ноэсель осторожно, словно был рядом с диким зверем, приблизился к гешу и посмотрел в прореху в пологе и замер от открывшегося вида.       Они проезжали через безжизненную каменистую пустошь, где вдали, у самого горизонта, расползлись бугры гор, теряющиеся в вечерней розоватой дымке, но ближе земля щетинилась бурыми клыками скал, то собирающимися в группы, то торчащими одиноко. В закатном свете каждый ребристый уступ этих скал очерчивался резкими тенями, добиваясь поразительной четкой рельефности. Ноэсель раньше видел горы, но никогда — такие величественные громады камня. Он жадно рассматривал их неровные края, восхищаясь разнообразием форм и желая запечатлеть в памяти как можно больше. Он так увлекся, что не сразу почувствовал на себе любопытный взгляд геша, которым тот скользил по его лицу.       — Что? — непонимающе уставился на него Ноэсель, напрягаясь от того, как близко было его лицо.       — Я же говорил тогда, что тебе понравится, — ответил Марвак, самодовольно улыбаясь. Он заглядывал своему пленнику в глаза с каким-то совершенно незнакомым выражением, и Ноэсель, смутившись, поспешил отвернуться обратно к пейзажу.       — Я просто никогда такого не видел, — пробормотал эльф. — Это не значит, что мне нравится. Я люблю леса.       — Да, конечно… — Геш на какое-то время замолчал, будто задумавшись о чем-то, но потом, снова взглянув в окошечко, вздохнул. — А мне нравится смотреть на небо. Оно везде одинаковое: что над лесом, что над горами, — но в то же время всегда разное, новое каждый день. В Аниссории такого нет. В Аниссории все идет по плану, цикл за циклом…       Цепкий взгляд Марвака вновь избрал целью лицо Ноэселя. Это было волнительно ощущать, но эльф держался настолько равнодушно и отстраненно, насколько мог. Он не понимал своих эмоций и не доверял им, просто позволяя быть, протекать где-то рядом, понимая, что в его больной голове не может быть ничего адекватного. Жаль только, что проклятущий геш не оставлял его в покое, словно специально нажимая на самые чувствительные и беззащитные точки в беспокойной душе.       — Сель, — тихо проговорил Марвак. В его голосе слышалась серьезная грусть, на которую невозможно было не откликнуться. — Что случилось с твоим кланом?       Ноэселя не испугал внезапный вопрос. Внутри него, в этой части его памяти, все словно окаменело так, что ни один трупный червь эмоций не смог бы проникнуть туда. Обращаясь к тем трагическим событиям сейчас, он наоборот чувствовал уверенность от того холода и омертвения, которые не позволили бы ему пролить слез, даже если бы он захотел, исказить лицо болью или сорвать голос в крике.       Все еще не глядя на Марвака, Ноэсель заговорил:       — Мы бежали от гешей на север, надеясь обрести там спасение. Сейчас я понимаю, как это глупо — нет места на Свете, куда бы не дотянулись ваши поганые руки, но тогда это было для нас единственным шансом. — Голос эльфа звучал ровно и сухо, но он едва замечал это, перенесясь назад во времени и оставаясь там безучастным бесчувственным наблюдателем. — Север встретил нас, чужаков, недружелюбно. Там было мало еды: ягод и грибов, что мы собирали, не хватало, а частью мы вообще травились, не зная их. Что касается животных… Они были ловчее, злее и встречались нам значительно реже. Охотники все чаще приходили ни с чем и, в конце концов, мой клан стал голодать. Мне везло немного больше, чем остальным, хоть маленькую, но какую-то дичь я всегда приносил. Но разве этого достаточно? Однажды, увидев как истощилось лицо моей матери, я поклялся перед богами, что со следующей охоты принесу огромного зверя, который накормит собой весь мой клан. Принесу или сгину в лесах.       Геш молчал и не перебивал, не отрывая сосредоточенного взгляда от Ноэселя. Тот чувствовал его на себе жарче, чем прощальные поцелуи осеннего солнца, но продолжал говорить, не в силах остановиться:       — Наверное, лучше бы сгинул… Я долго бродил по лесу и потерял уже всякую надежду, сам оголодав едва ли не до обморока, но, наконец, наткнулся на следы огромного кабана. Я думал, что Красная Богиня, к которой я каждую ночь обращал свои молитвы, сжалилась надо мной и моим кланом. Я обрадовался, как никогда. Я шел по следу, словно обезумевший, забыв про свою слабость, про голод. Только одно было для меня важно — найти зверя и убить его.       — И ты нашел? — нетерпеливо отозвался Марвак.       — Да… Нашел. Я был… — Ноэсель внезапно осекся, чувствуя в груди слабое жжение, но оно уничтожилось глубоким вздохом. — Я был хорошим охотником. Увидел его на рассвете. Огромный черный кабан — никогда таких не встречал. Уже прикинул, сколько похлебки из него можно было бы сварить, какую одежду сшить из шкуры. Я не имел права промахнуться. Выпустил в него три стрелы, и все три попали в цель. Зверь побежал, а я кинулся за ним. Это была изматывающая погоня. Несмотря на раны, он держался очень долго, но все же свалился. Тогда я закончил начатое — воткнул кинжал ему прямо в сердце. До самой рукояти воткнул. Хлынула кровь. Так много ее было! Совершенно неестественное количество. Залило мне всю одежду, руки… — Ноэсель поднял перед собой свою изуродованную левую кисть. Она мелко подрагивала, хоть он и не чувствовал волнения. Цвет кожи на ней сейчас почему-то казался не буро-лиловым, а каким-то багряным. Как кровь. — Но разве это меня волновало тогда? Я быстро соорудил носилки из веток и поволок тушу в наш лагерь. Должно быть, это было совсем не просто, но я совершенно ничего не помню до того момента, как эльфы встретили меня, как загорелись глаза моей матери. — Левая рука Ноэселя опустилась и безжизненно шлепнулась о бедро. — Устроили праздник. Может, это было расточительно, но нам так не хватало веселья и сытости. Так хотелось забыть о смерти, наступающей на пятки. Все славили богов и славили меня. Никогда не чувствовал себя таким счастливым. А на утро все умерли. Все, кто ел мясо этого кабана, кто пил бульон из его костей, кто касался его шкуры. Взрослые, дети, даже младенцы. Все. Кроме меня… Я проснулся в лагере мертвецов.       Прикрыв глаза, Ноэсель на мгновение замолчал, прислушиваясь к ровному, но тяжелому биению своего сердца, шумом отдававшемуся в ушах. Его тело реагировало на рассказываемую историю живее, чем душа.       — Первое, что я увидел, — продолжал он, — это моя мать, лежащая на шкурах в нашем шатре. Она была в той же позе, в какой заснула, но только ее глаза были открыты, а лицо перекосило от ужаса. Я тряс ее и пытался разбудить, но тело ее уже окоченело к тому времени. Я бегал по всему лагерю, заходил в каждый шатер и шалаш, но видел там только трупы. Кого-то внезапная смерть настигла во сне, а кто-то был в тот момент в сознании: их скрюченные в муках тела я находил снаружи на траве, или внутри, на полу, под столом — где угодно.       — И… Это ты их убил?       — Да…       — Но как? Я не понимаю.       Голос геша звучал глухо и сдавленно, как будто он испытывал страх или отвращение. Да, совершенно точно ему было противно слушать эту историю. Ноэсель и сам себя презирал.       Эльф открыл глаза. Снаружи солнце уже зашло, забрав с собой огненное тепло, и теперь нагорье покрывал холодный сумрачный свет. Скалы, что так впечатлили его, превратились в застывших каменных чудовищ, которые, казалось, только и ждут ночи, чтобы сорваться с места и напасть на несчастных путников. Пейзаж уже не воодушевлял, и, отвернувшись от него, Ноэсель направил взгляд внутрь телеги, где тоже вдруг стало темно и неуютно.       Марвак по-прежнему сидел рядом. Его бледная кожа и темные красноватые глаза в сумеречном свете казались жутковатыми, как у упыря. Схожести с кровожадным монстром у того было больше, чем с эльфом, и Ноэсель с негодованием вспоминал, как всего несколько мгновений назад, увидев его залитое золотым вечерним солнцем лицо, думал иначе.       — Наши боги, заботятся о нас. Они дают нам пищу и защищают. Но если мы берем слишком много, то наказывают. — Ноэсель вновь опустил взгляд на свою левую руку. — Я должен был догадаться, что тот кабан выглядел слишком крупным и странным, чтобы принадлежать кому-то вроде нас. Я посягнул на священное животное и был проклят. А это, — он нервно сжал безобразную кисть, багровым пятном темнеющую на его бедре, — мое клеймо. Мне никак от него не очиститься, только собственной кровью, своей жизнью.       На какое-то время в телеге нависло угнетающее молчание, и было слышно лишь, как копыта множества лошадей бьют о каменную дорогу, да голоса, перекрикивающиеся между собой вдали. Ноэсель не знал, что бы он хотел услышать сейчас, но безмолвие Марвака его почему-то разочаровывало. Возможно, где-то в глубине души, он рассчитывал на слова поддержки, хотя и понимал, что не заслужил это, или же обвинения наоборот успокоили бы его и вернули душу на место. Но только какое дело гешу может быть до переживаний какого-то апра?       — Знаешь, Сель, — заговорил вдруг Марвак. Сердце Ноэселя замерло. — Не в обиду, но на проклятие это совсем не похоже. Да я и не особо в них верю. Богам плевать на таких, как мы. Им даже на жрецов своих плевать.       Эльф вскинул на него полный возмущения и злости взгляд.       — Что? — прохрипел он, распаляясь. — Это все, что ты мне скажешь? То, что ты не веришь мне?       — Да я верю, не заводись, — улыбнулся геш, примирительно приподнимая брови. — Просто ты так убиваешься из-за чувства вины, а это совершенно незаслуженно. То, что произошло с твоим кланом, скорее связано с какой-то болезнью. Ты говорил, что зверь был странный, так что, вероятно, он был болен или что-то вроде этого. И мясо его стало ядом для вас. Я читал про такие случаи среди людей: вымирали целые города, и выживших могли оставаться единицы или вообще никого. Твое тело, наверно, смогло побороть заразу. Вот и все.       — Я и не рассчитывал, что безбожник, вроде тебя, может в этом что-то понимать, — фыркнул Ноэсель. Он поднял красную руку прямо перед лицом геша. — А такое тогда чем ты объяснишь?       — Следы пережитой болезни, — пожал плечами Марвак. — То мясо, полагаю, ты ведь тоже ел. И отделался только этим, относительно легко, не считая, конечно, что тебе пришлось всех хоронить. Не надо только делать сейчас такое лицо, — вздохнул он, видя, как Ноэсель скривился от его слов. — Я просто хочу сказать, что ты не виноват. Это просто несчастливое стечение обстоятельств. Ужасное, но не преднамеренное. И то, что ты остался жив — большая удача. Подарок твоих богов, если тебе так легче понять. Вряд ли они хотят, чтобы ты старался от этого подарка избавиться.       Ноэсель обреченно покачал головой. Какой смысл вообще был что-то рассказывать этому негодяю? Геш любые слова всегда выворачивает себе на пользу!       — Уверен, в Аниссории найдется лекарь, который поможет тебе с твоей рукой и объяснит, что произошло.       — Конечно, ведь в Аниссории самые лучшие лекари, и они знают все на свете!       — Вообще-то да.       — Надеюсь, что если это действительно болезнь, — пробурчал Ноэсель, — то вы все от нее сдохнете.