Безрадостный

      Ноэсель почувствовал, как Марвак подошел сзади. Он не столько услышал это, сколько ощутил жжение на спине от его властной ауры и сокрушающего взгляда. Какое у геша сейчас было лицо? Должно быть, сияло кривой самодовольной улыбкой. Еще бы! Ведь он снова победил.       — Ты действительно это сделаешь для него? — тихо сказал Марвак.       Боли или обиды не было — сухая пустота внутри сжирала все без остатка, поэтому Ноэсель, покормив эту бездну еще немного, повернулся к гешу и холодно взглянул в его глаза.       — Да, — ответил эльф, больше не торгуясь упреками и моралью.       Марвак сначала выглядел серьезным и удивленным. Он хмурил брови, недоверчиво поджимал губы и придирчиво разглядывал лицо Ноэселя. Но это прошло довольно быстро, и ухмылка изогнутой линией резанула его лицо.       — Ну, и отлично, — просто кивнул Марвак. — Тогда идем.       «Сейчас? Это должно произойти сейчас?» — всколыхнулся было эльф, но промолчал, без труда убив в себе страх и волнение, и последовал за гешем наверх.       Спальня у Марвака занимала весь второй этаж его небольшого дома и выглядела куда богаче обстановки внизу. У него имелась обширная гардеробная, несколько комодов со множеством ящиков, камин и ванна из узорчатого камня, но главной достопримечательностью была, конечно, широкая кровать под полупрозрачным балдахином, изящными складками подвязанным к металлическим шестам. На ней, прикрывшись мятым покрывалом, лежал Тикки.       Он не спал, лишь задумчиво глядел на стену. Возможно, он даже слышал все, что происходило в гостиной. Что он об этом думал? Было ли ему так же противно, как Ноэселю, едва услышавшему бесстыдное предложение Марвака? Или такие вещи привычны для его жизни и уже не вызывают ничего? Но как только они вошли, Тикки приподнялся на постели и любопытно перемещал взгляд с Марвака на Ноэселя.       Даже с ссадиной на щеке он был очень красив. Каким-то волшебным образом рана придавала ему еще больше очарования. В его глазах цвета лесных фиалок играли огоньки расставленных по спальне ламп. Мягкий свет золотил его кожу, делая ровной и бархатистой на вид. Рубашка с глубоким вырезом, в которую он был одет, слегка перекрутилась из-за его позы и сползла с плеча, соблазнительно обнажая его.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил у него Марвак.       — Мне лучше, — ответил Тикки, слабо улыбнувшись. — Спасибо вам, сен Зуро.       — Рад слышать.       На несколько мгновений они замолчали. Ноэсель старался не смотреть на Тикки, изучая взглядом, как ткань покрывала струилась у того по бедрам, но чувствовал, что оба геша смотрят на него.       — Сель захотел поддержать тебя, — сказал, наконец, Марвак. Должно быть, он ждал какой-то активности от эльфа, но понял, что напрасно. Несмотря на свою решимость, Ноэсель испытывал почти панический страх перед тем, что собирался совершить и не имел никакого понятия, с чего начать. Поэтому Марвак, кажется, взял все организационные вопросы на себя. — Ты не против?       — Не против.       Ноэсель рефлекторно вскинул взгляд на Тикки и увидел, как тот заинтересованно его рассматривает, слегка приподняв уголки губ. Он понял, что надеялся на отказ, хоть и сам предложил эту безобразную сделку. Ему было так стыдно за себя в этот момент и бесконечно обидно за Тикки, вынужденного идти на подобное. А от мысли, что несчастный скорее всего действительно слышал весь разговор в гостиной, стало еще хуже.       Чтобы хоть как-то разбавить накопившуюся горечь в душе, Ноэсель обернулся к Марваку, который все еще стоял у него за спиной.       — Ты не собираешься уходить? — тихо спросил он, уже догадываясь об ответе.       — Я хочу посмотреть, — улыбнулся ему Марвак, наваливаясь на дверной косяк и всем своим видом показывая, что чувствует себя совершенно комфортно. — Это будет иметь двойную оплату, согласен?       Ноэсель хотел было возразить в своей резкой манере, но прикусил язык. Он пошел на все это ради Тикки, и разве тому не будет лучше получить больше денег? Это стоило того, чтобы немного потерпеть.       Каково милосердие на вкус? Теперь Ноэсель знал. Он чувствовал, как загорчила во рту слюна, будто он залпом выпил тот отвратительный лечебный отвар, который готовила ему мать от лихорадки, мучавшей его в детстве. Гадость, на которую он шел добровольно, чтобы жить дальше. Удивительно, но к таким вещам быстро привыкаешь, научаешься переступать через себя и свой внутренний крик об опасности, поверив чьим-то значимым словам о будущем благе. Ноэсель многое научился терпеть, жаль только, что ему так и не удалось вовремя полоснуть себя ножом по венам.       Снова повернувшись к Тикки, он хотел увидеть в его глазах хотя бы понимание, но там было все, что угодно, кроме этого: дружелюбие, симпатия, похоть, смирение и, может, где-то на самом дне плескалось усталое презрение.       «Теперь я стану одним из тех, кто будет использовать тебя, как вещь, — с ужасом подумал Ноэсель, глядя на него. — Почему ты не сопротивляешься? Почему не говоришь «нет», когда имеешь такой шанс? Из-за денег?»       Тикки протянул руку, переплетя его пальцы со своими, и привлек эльфа на себя, вынуждая сесть на постели рядом. Он был так близко, что Ноэсель даже мог ощутить сладковатый, как мед, аромат его кожи. Ничуть не смущаясь, Тикки блуждал по лицу эльфа ласкающим и любопытным взглядом, как будто оно ему действительно нравилось.       Ноэсель вздрогнул, когда осмелевший геш осторожно коснулся его щеки, и тут же раскраснелся от нахлынувшего жара, почувствовав, какие нежные были у того пальцы, не то что грубые, намозоленные рукоятями мечей ладони Марвака. Да и прикосновения эти были другие, умелые, соблазняющие.       Не дожидаясь ответа от Ноэселя, Тикки приблизился к нему еще теснее, охватывая его своим горячим дыханием. Их губы соединились.       Возбуждение опалило внутренности, стекая вниз потоком неконтролируемого наслаждения. Тикки больше не пробовал и не испытывал Ноэселя, а сразу же ринулся в бой страстным и напористым поцелуем. Он посасывал его губы властно, не встречая, да и не ожидая сопротивления.       Ноэсель едва не задохнулся, когда их языки коснулись друг друга. Это было совершенно новое ощущение, ломающее все его преграды. Зажимаясь и пугаясь вначале, он, в конце концов, не смог сдержать бушующий внутри огонь, поддаваясь и неловко откликаясь на поцелуй. Тикки едва слышно застонал, и от этой вибрации Ноэсель получил новый толчок возбуждения, которое уже нестерпимо жарко пульсировало в паху в ожидании еще более смелых ласк.       Ноэсель буквально купался в аромате Тикки, захваченный в плен его нетерпеливыми губами, которые влажно скользнули по его щеке вниз. Геш завоевывал все больше участков на его теле, исследуя пальцами острые кончики его удлиненных ушей и одновременно покрывая поцелуями татуированную шею.       И в то время, как они обменивались горячими вздохами и оборванными стонами, со стороны двери стояла гробовая тишина.       Ноэсель вспомнил о Марваке внезапно; будто стрела, бесшумно пущенная опытным охотником, эта мысль пронзила его голову, как желанную добычу. Он уже не мог наслаждаться ласками Тикки, который расстегивал ворот его рубашки, намереваясь открыть для взора всю татуировку на плечах, и вернулся в реальность, обдавшую его холодом осознания. Он слегка повернул голову и увидел, что Марвак все так же стоит, прислонившись к косяку, нахмуренный и закрытый. Не было похоже, что ему нравилось то, что он видел, хотя он не уходил и не прерывал.       Когда их взгляды встретились, Марвак сильнее сжал челюсти, а Ноэсель почувствовал лишь омерзение. Все это было так неестественно!       Возбуждение быстро угасало, но жар не спешил покинуть его тело, хоть имел совсем другую причину. Ноэсель мучился виной и страхом, и не было сил терпеть прикосновения несчастного Тикки, какими бы соблазнительными они ни были.       Он не мог. Не мог лечь с ним в постель, не мог позволить снять с себя одежду, не мог допустить, чтобы чужие руки ласкали его.       Тикки быстро заметил, как напрягся Ноэсель, и вопросительно заглянул ему в глаза. Что можно было ответить на этот взгляд? Какие слова подобрать, чтобы объяснить свою трусость и малодушие?       Не выдержав, Ноэсель отстранился, но, быстро понимая, что сгорит, если сейчас ему что-то скажут, вскочил с кровати и, запинаясь, выбежал из спальни.       Он лежал, отвернувшись и вжавшись всем телом в спинку дивана. Когда гул его сошедшего с ума сердца, наконец, стих, он смог прислушаться к тому, что происходило наверху, где все еще оставались двое гешей. Чем они там занимались? Продолжил ли Марвак то, что Ноэсель не докончил? И, несмотря на то, что это уже не имело никакого значения сейчас, когда он так позорно сбежал, эльф напрягал слух в надежде получить хоть какие-то ответы.       Они заговорили. Ноэсель слышал приглушенный шелест их голосов, но мог лишь угадать значения слов. Это вселяло надежду, ведь, разговаривая, они вряд ли предавались тем самым утехам.       — Простите меня, сен Зуро… — сказал Тикки. Такие простые слова было легко разобрать.       — Это не твоя вина, малыш, — ответил Марвак. И добавил что-то еще таким же ласковым голосом.       — Позвольте…       Геши снова затихли, и по телу Ноэселя прошелся неприятный зудящий жар. Они правда делали это! Проклятый Марвак! Обманщик! Он же обещал!..       Ноэсель не знал, почему это так его задевает. Пусть и считая Марвака предателем, он как будто все еще надеялся хоть на один честный его поступок. Но зачем? Зачем он цеплялся за эту соломинку, игнорируя все то зло, что геш ему причинил?       Сердце снова заколотилось, подгоняемое тревожными открытиями.       — Не нужно, — проговорил наверху Марвак. — Ты прекрасен во всем, но… — Он тихо и гипнотически что-то пробормотал. — Больше не приходи и не ищи со мной встречи.       Тикки жалостливо запротестовал было, но быстро замолчал. Кажется, он прекрасно знал, сколько возражений должен выдать, прежде чем это станет неприличным и раздражающим.       Послышались шаги. Геши спустились с лестницы и прошли к двери.       — Ты правда чудесен, малыш, — прошептал Марвак, и, кажется, поцеловал Тикки.       — Береги себя.       Замок мелодично щелкнул, открываясь, и вскоре точно так же закрылся.       Ноэсель прислушивался, с горячей заинтересованностью выясняя, что дальше был намерен предпринять Марвак, но тот просто стоял у двери. Куда он смотрел? О чем думал?       — Сель, я знаю, что ты не спишь, — сказал он, наконец, пройдя к своему креслу. — Может, поговорим?       Конечно же, Ноэсель молчал, начиная заново злиться из-за его спокойного тона. Его чувства, слегка притупившиеся от внимательного вслушивания в происходящее, с прежней силой ударили в голову, не давая разуму никакого шанса.       — Сель, — повторил Марвак и осторожно коснулся его плеча.       — Не трогай меня! — вспыхнул Ноэсель, резко оборачиваясь и прожигая геша огнем своего гневного взгляда.       — Не буду. — Марвак пожал плечами, усаживаясь в кресло. — Как ты?       — А ты не видишь?!       — Да вижу…       — Ты сделал с ним это? — спросил Ноэсель требовательно, не дожидаясь, пока Марвак сменит тему.       — Что?       — Ты знаешь, о чем я!       Геш вздохнул и внимательно взглянул на Ноэселя.       — Я обещал тебе не делать это, и не сделал.       — Тогда…       — Я заплатил ему за двоих, как мы с тобой договорились.       Ноэсель, поначалу было ощутивший сильное облегчение, за одно мгновение вновь опалился гневом:       — Но если ни ты, ни я ничего не сделали, если ты дал денег ему просто так, то зачем надо было все это затевать?! Зачем меня мучить?       — Мучить? — удивился геш, по своему обыкновению слегка приподняв брови. — Все же было хорошо. Тебе же нравилось.       — Нравилось? — задохнулся от возмущения Ноэсель.       — Я видел твое лицо и слышал твои стоны. Может, если бы меня там не было, ты мог бы скормить мне любую ложь о том, как страдал, как тебе было противно, но тебе это не удастся.       Ноэсель почувствовал, как его лицо заливается краской. Действительно, поцелуи Тикки доставляли ему удовольствие, этого уже нельзя было скрыть, но ощущения предавшего его тела шли вразрез с мучениями души. Неужели геш этого не понимал? Да куда ему! У них все просто, и души, вероятно, никакой нет, лишь какая-нибудь ее примитивная замена, которая не любит, не сопереживает, не испытывает вину.       — Так ты ответишь? — не отставал Марвак. — Что было не так? Или это из-за меня? Ты не хотел, чтобы я видел, как…       — Мне плевать на тебя! — перебил его Ноэсель. — Я не смог это сделать, потому что это отвратительно! Я тебе уже говорил. Никто не должен делать такие вещи против воли.       — Он тебя хотел, ты его хотел — где же тут против воли?       — Нет! — воскликнул Ноэсель, слишком громко и поспешно для того, чтобы звучать искренне. — Ничего я не хотел!       — Не хотел? — Улыбка Марвака разрезала его лицо кривым шрамом. — Да у тебя встал!       — Нет!       Ноэсель вскочил с дивана и уставился на геша с недоумением, будто это могло в чем-то убедить. Сжимая дрожащие руки в кулаки, он в растерянности стоял и не знал, что делать: то ли ударить негодяя, то ли сбежать. Последний вариант казался самым желанным, но неисполнимым — спальню покинуть он смог, но дальше деваться было некуда.       Марвак тоже поднялся, но медленно, и поравнялся с ним взглядом. Вблизи он не выглядел таким спокойным, скорее его взгляд стал напряженно-непроницаемым, будто скрывал что-то.       — Зачем так резко? — тихо проговорил геш. — Я тебя не осуждаю. Это же Тикки. Все хотят Тикки. И мне ли не знать, как хорош он может быть.       В горле Ноэселя пойманной птицей задергалась бессильная обида. Он попытался вдохнуть поглубже, чтобы успокоить ее, но лишь сильнее раздражал.       — Ты… — хрипло выдавил он. — Какая же ты мразь!..       Было непонятно, задели ли геша эти слова. Его холодное безэмоциональное выражение лица не давало ни единого шанса прочитать чувства.       — Почему? — просто и так же тихо спросил Марвак.       Почему? Почему?! Он действительно не понимал? Это так бесило!       У раздавленного последними событиями Ноэселя едва оставались силы и слова для ответа. Все, чего ему хотелось сейчас, это разбить ледяную стену, за которой прятался Марвак, и сделать так, чтобы он тоже страдал, чтобы почувствовал весь этот эмоциональный разлад, который эльф переживал сейчас. Гнев, страх, паническое бессилие лились через край. Не владея больше собой, Ноэсель с силой оттолкнул от себя Марвака, прокричав ему в лицо:       — Потому что я ненавижу тебя! Ты получаешь удовольствие, издеваясь надо мной! И это все, что ты можешь чувствовать, бездушный кусок мяса! Это ведь так? Вы геши обожаете унижать! Если друг с другом не выходит, то выбираете того, кто слабее. Всегда есть кто-то слабее!       — Ты говорил это миллион раз, — перебил Марвак, перехватывая его дрожащие руки и тяжело сглатывая, выдавая свое волнение. — И миллион раз я отвечал тебе, что ты заблуждаешься.       — Миллион попыток обмануть меня!       — Нет! — выкрикнул геш, уже не сдерживаясь. Его цепкие пальцы обхватили запястья эльфа, как кандалы. — Никогда я не желал тебе зла! Всегда хотел, чтобы тебе стало лучше, заботился о тебе. Разве ты сам не видел?       — Отпусти меня! — пытался вырваться Ноэсель.       — Был рядом, когда ты болел. Бежал к тебе, когда слышал твой крик от приснившегося кошмара. Утешал тебя, подбадривал… Но ты не видел этого. Зато все мои промахи замечал! Это справедливо? Ответь! Ты же за справедливость!       Но Ноэсель не отвечал. Он запаниковал от внезапно вылившихся на него эмоций Марвака, хоть и добивался их.       — Ты… — внезапно запнулся Марвак. — Ты не понимаешь, что ли? — Его голос словно сломался, да и сам геш вдруг утратил в своем виде всю грозность и горделивость. Красные глаза глянули на Ноэселя странно и болезненно, как никогда прежде. — Я старался ради тебя, потому что… потому что…       Марвак никак не мог продолжить фразу, как будто слова были чем-то огромным, что его горло не могло породить. На его лице в этот момент отразилась такая мука, что Ноэсель даже почувствовал к гешу знакомую жалость, которая уже не раз предвещала для эльфа большое разочарование. И, словно ощутив размягчившееся нутро своего пленника, Марвак неожиданно прижал его к себе, впившись горячими губами в губы ничего не подозревающего Ноэселя.       Его запах был сладковато-терпким, как у перезрелых фруктов. Пещерный житель должен был пахнуть плесенью и проклятыми грибами, но он пах волнительно и знакомо. Ноэселя прошило вспыхивающей волной возбуждения от этого ничего не значащего открытия больше, чем от неловкого касания губ. Он завис в крохотном и упоительном от неосознанности мгновении, впитывая в себя новые чувства, как сухая земля, наконец-то получившая влагу.       Но забытье быстро разбилось, возвращая привычный страх. Вздрогнув, Ноэсель оттолкнул несопротивляющегося Марвака, и вцепился в него бешеным взглядом — единственное оружие, которое у него осталось. Он накрыл свои пульсирующие губы ладонью, кожей чувствуя их жар, будто бы этот жест мог защитить от новых посягательств, хотя геш выглядел едва ли не более испуганным, чем он сам.       Широко раскрытые красноватые глаза Марвака излучали такой ужас, будто это был вовсе не поцелуй, а нож в брюхо. Нож, который он сам в себя воткнул. На мгновение показалось, что чувство вины, отразившееся на его лице вот-вот придавит своей тяжестью, заставив встать на колени, однако гешский хребет, как и думал Ноэсель, слишком прочный для мук совести.       — Ну, вот, — прохрипел Марвак, задрав подбородок. — Вот я и сделал это. Что дальше? Ты обещал меня убить, если я тебя поцелую.       Ноэсель не отвечал. Его мысли скакали в голове, словно монеты в жестяной колбе, сводя с ума звоном безответных вопросов.       Марвак поцеловал его? Зачем? Почему? Чего он теперь хотел?       — Что же ты молчишь? — нетерпеливо спросил геш. Его высокомерный голос давал визгливую трещину. — У тебя ведь всегда так много слов, если что-то идет не по-твоему. А сейчас-то что?       Он снова приблизился к нему, и Ноэсель дернулся было, чтобы отступить, но его пятки уперлись в край дивана, стоящего позади.       — Испугался? — хмыкнул геш. — Дошло до дела и ты уже не так решителен?       — Отойди… — жалко пролепетал Ноэсель, пряча глаза от нависающего над ним Марвака.       — Ну же! — требовательный выкрик хлестал по ушам. — Кромсай меня! Души! Я не буду сопротивляться, ведь я заслужил этого!       Все тело Ноэселя, словно морозом, сковало ужасом. Трезвый рассудок, спасаясь бегством, покинул его, и все, что оставалось — быть пассивным наблюдателем. Эльф даже как будто видел себя со стороны сейчас, скрюченного, маленького, с гримасой страдания на лице. Он едва понимал слова, которыми так настойчиво атаковал его Марвак, и не сразу почувствовал рукоять кинжала, оказавшуюся зажатой в его ладони.       — Перережь мне горло, — хрипло шептали ему. — Ты мечтал об этом. Я ведь геш, которого ты ненавидишь всей душой. Мразь, получающая удовольствие от твоих страданий.       Острие кинжала упиралось в бледную кожу, рождая на ней крохотную, но все увеличивающуюся алую бусинку. Вид крови подействовал пьяняще, и перед глазами Ноэселя все окончательно поплыло.