Безрадостный

      Призраки витали вокруг, безликие и бесформенные, лишь черные ямы, напоминающие глаза, зловеще целились в Ноэселя. Они щипали его, смеялись и кололи проклятиями.       — Предатель! — скрипел морозный воздух. — Предатель!       Ноэсель сидел на твердой холодной земле в поле пожухлой травы, скрывающейся вдали под покрывалом молочного тумана, и равнодушно взирал на мельтешащий перед глазами хоровод, лишь изредка вздрагивая от спазмов внутри живота. Он чувствовал себя сейчас таким усталым, что ему было абсолютно все равно, что твердят духи и от этого на душе скребло как-то по-неправильному приятно.       Что они теперь сделают ему? Будут зудеть над ухом обвинения? Ну и ладно! Воткнут в него нож? Было бы прекрасно!       В груди Ноэселя заклокотал смех, но приступ боли снова заставил скривиться.       «Я ненавижу весь этот мир».       — Сель!       Ноэсель резко дернулся и замычал от недовольства. Кажется один из призраков был слишком силен и особо настойчив, раз смог так ощутимо трясти его и громко разговаривать, но этого все равно недостаточно, чтобы эльф начал беситься.       — Сель!       С трудом разлепив тяжелые веки, Ноэсель увидел, что призраки ушли, оставив после себя тьму, тишину и холод. Он долго не мог понять, где находится, но осознание пришло к нему резко, едва он ощутил легкий и знакомый запах ароматических масел. Марвак! Поначалу его душа отреагировала радостным всплеском, но вскоре, по мере того, как к нему возвращались воспоминания, внутри все скручивалось, как засыхающие листья на погибшей ветке. Ноэсель чувствовал острый стыд, воскрешая в памяти трепет от чужих прикосновений и свои собственные жадные желания, которые переполняли его и лились наружу, ничем не сдерживаясь. И Марвак все это видел!       — Вставай, — не отставал геш. — Нам нужно идти домой. Если останемся здесь дольше, то придется платить, а этого мне совсем не хочется.       «Его только это волнует? — возмущался про себя Ноэсель. — После всего, что произошло?!» Он неловко поднялся, чтобы сесть на постели, и чуть снова не рухнул обратно, почувствовав резкие болезненные спазмы в голове, накатившиеся на него, словно волны из битого стекла. Пытаясь справиться со своим состоянием, Ноэсель не сразу понял, что сидит совершенно голый. Точнее он осознал это лишь тогда, когда внезапно материализовавшийся напротив Марвак всучил ему в руки одежду.       — Одевайся, — скомандовал тот.       Ноэсель по привычке поднял на него взгляд, но тут же смутился и отвернулся, чувствуя, как наливается краской все его тело. Стыд, боль, смятение и какие-то остатки прошлой пьяной дымки сжали его в тиски, мешая двигаться и соображать, и, все еще подгоняемый нетерпеливым Марваком, он кое-как натянул на себя узкие брюки и накинул куртку, ничего толком не застегнув. Геш было подскочил помочь ему, но Ноэсель тут же отпрянул, получив за резкое движение новую порцию головной боли. Марвак на помощи больше не настаивал.       Они вышли из комнаты и почти бесшумно, словно крадучись, пересекли пустой коридор. Ноэселю было непросто идти, он то и дело заваливался куда-то в бок, тихо кряхтя от боли, но Марвак его не поддерживал, хотя весь его вид показывал, что он себя подавлял. Вероятно, не хотел злить Ноэселя, и без того зная, как виноват. Или что-то другое. Какая разница? Ноэсель не хотел об этом размышлять, да и не мог.       После коридора они оказались в главном зале. Здесь еще оставались некоторые признаки прошлого веселья: негромко брякала лютня, под которую неуклюже танцевала пара-тройка усталых пьяных гешей, кто-то еще увлеченно беседовал, запивая слова алкоголем, от одного вида которого Ноэселю стало значительно хуже, другие же спали прямо на полу на подушках или диванчиках. Правда среди спящих тел обнаруживались те, кто спящими вовсе не был — их выдавали осторожные плавные движения, иногда довольно ритмичные и недвусмысленные.       У гешей не было стыда! Но Ноэсель гешем не являлся, потому плелся за Марваком, никуда больше не смотря, мечтая умереть прямо здесь, сгореть в собственном уничижающем пламени, которым пылало его грязное тело. Теперь он не только был предателем своего народа, но еще и таким же извращенцем, как проклятые темные!       Ноэсель издал короткий, но громкий всхлип, вырвавшийся откуда-то из его обливающейся слезами души, и тут же привлек внимание Марвака.       — Все в порядке? — спросил тот, остановившись.       «А похоже, что в порядке? — дрожало внутри апра. — Должно быть в порядке после того, что творится вокруг, после того, что мы с тобой делали? В порядке? Действительно?!» Он хотел сказать все эти слова вслух, но мог лишь зло пялиться в его красноватые знакомо обеспокоенные глаза.       — Не разговаривай со мной, — наконец выцедил Ноэсель дрогнувшим голосом.       И Марвак не разговаривал.       На улице их обнял поток свежего воздуха. Ноэсель никогда не думал, что может так сказать о том сыром заплесневелом духе, который витал повсюду в этих пещерах, однако он был рад наконец вдохнуть полной грудью. Даже головная боль чуть-чуть ослабила свою хватку. Но по мере того, как привыкал, он снова чувствовал, что пахнет алкоголем, куревом и липким запахом пьяных возбужденных тел. Он сам совсем недавно был таким телом… А еще от него ощутимо несло ароматическим маслом Марвака, и от этого буквально подкашивались и так ослабевшие ноги. И казалось, что геши, которые изредка попадались им по дороге, все видели, все чуяли и все понимали, потому что пялились на них с нескрываемым любопытством.       В очередной раз запнувшись, Ноэсель наткнулся на вопросительный взгляд Марвака. Тот не разговаривал, как он и просил, но глаза были красноречивее любых слов. Что дальше? Запретить ему смотреть? Было бы неплохо…       — Я больше не могу, — выдохнул Ноэсель, плюхнувшись на ближайшую скамью.       — Тебе плохо? Тошнит? — нервничал геш, не решаясь подойти вплотную.       Ноэсель схватился за голову и мученически простонал. Он совершенно точно не хотел больше слышать его голос. Голос, который совсем недавно шептал его по-детски короткое имя и уверял, что он прекрасен.       — Здесь фонтанчик недалеко, — продолжал геш. — Умойся. Кажется, тебе от этого становится легче.       Нет, не становится.       Ноэсель вспомнил себя в той маленькой вонючей комнатке, куда Марвак отправил его освежиться. Вспомнил, как завис над чашей с водой, упираясь взглядом в зеркало, где видел какого-то незнакомого сумасшедшего апра с горящими глазами и раскрасневшимися щеками. Этот апра пылал от возбуждения, начинающегося от губ, только что познавших жар пусть и рваного, но поцелуя, и желающих еще, растянутых в глупой и чужеродной улыбке. Ноэсель тогда отчаянно пытался смыть эту улыбку, пьяный дурман и похотливые мысли и воспоминания, но, кажется, только распалил их.       Покачав головой не то своим мыслям, не то предложению Марвака, Ноэсель вновь поднялся на ноги. Нужно было скорее уходить отсюда, прочь от любопытных взглядов гешей, от этого давящего осуждающего воздуха, избавиться от вонючей тесной одежды и от навязчивой заботы Марвака.       Оказавшись, наконец, дома, Ноэсель уселся на свой диван, выжидая, когда геш оставит его в одиночестве, но тот нерешительно мялся где-то у порога, по-видимому, не зная, что делать дальше, что говорить и как вообще себя вести. Каким-то краем воспаленного ума эльф понимал, что Марвак, вероятно, тоже испытывал смятение от случившегося и теперь не представлял, как подступиться к своему обозлившемуся апра, но совершенно не собирался жалеть геша или как-то ему помогать. Напротив, он хотел обрушить на него хотя бы десятую долю своих страданий, не желая оставаться в этих чувствах в одиночку.       — Сель, я думаю, что… — виновато начал Марвак.       — Я сказал, что не хочу с тобой разговаривать! — раздраженно бросил Ноэсель, искоса глянув на него злобным взглядом.       — Хорошо, — выдохнул геш. — Принесу тебе твою одежду.       Ноэсель хотел было отказаться от его помощи, но понял, что больше не мог оставаться выряженным в эти глупые тряпки, и стал терпеливо ждать Марвака. Он чувствовал себя сжатым в комок в этом мучительном ожидании, не зная даже, какую позу ему сейчас следует принять, чтобы геш не понял его неправильно и не посчитал, что у их ночного помутнения может быть какое-то продолжение. Конечно, показываться равнодушным не имело смысла, да и было уже слишком поздно для этой лжи, но определенно следовало изобразить какое-то отвращение и обиду, и, если Марвак говорил правду хотя бы в половине своих слов, то он больше не предпримет попыток для излишнего сближения. Почему-то Ноэсель верил, что так и произойдет, и это одновременно успокаивало и напрягало его еще больше. Раньше было сложно, а теперь стало в тысячу раз сложнее!       Вернулся Марвак, неся стопку привычной домашней одежды. Он снова как будто хотел что-то сказать, но Ноэсель выгнал его наверх гневным взглядом и многозначительным молчанием. Впрочем, ненадолго. Позже, когда, уже переодевшись, эльф лежал на диване, силясь поскорее заснуть и избавиться от тревог реальности, голос геша вновь перерезал тишину раздражающим вопросом:       — С тобой действительно все в порядке? Ничего не болит?       Ноэсель проигнорировал его, даже не открыв глаза, надеясь, что тому надоест и он сам уйдет, без напоминания.       — Может, выпьешь то лекарство, которое оставила госпожа Линдис? — не унимался Марвак. — Что, если твой желудок заболит позже?       Снова не получив ответа, геш вздохнул и брякнул чем-то о крышку столика около дивана.       — Давай я оставлю лекарство здесь, — осторожно проговорил он. — И ты выпьешь его, когда… ну, когда посчитаешь нужным. А я уйду и не буду тебе мешать.       Ноэсель предложением был вполне удовлетворен.       Так они и жили некоторое время: Ноэсель спал, избегая взаимодействия с гешем или игнорируя его, тайком перехватывая приготовленную им еду, а Марвак грустно вздыхал, делая свои повседневные дела, но не решаясь заговорить с эльфом. И это, на самом деле грозилось продлиться бесконечно долго, пока наконец у самого Ноэселя не начала истончаться и без того тонкая нить его терпения. Будучи по природе своей довольно-таки эмоциональным и мнительным, эльф снова вернулся в то состояние, когда невнимание и отстраненность геша начали задевать его. Он уже сто раз проклял себя за слабость и низкие похотливые желания, из-за которых поддался извращенному соблазну, и тысячу раз — Марвака за то, что тот осмелился этой слабостью воспользоваться. Но в глубине души Ноэсель понимал, что так дальше продолжаться не могло, и ему нужно было принять решение: уйти или остаться. Возлагать подобную ответственность на Марвака было бы верхом бесчестия, поэтому, через три дня после случившегося, Ноэсель, наконец, посмотрел ему в глаза.       В этот момент геш возвращался из внутреннего дворика после своей очередной тренировки, буднично протирая платком вспотевшую шею, но, когда их взгляды встретились, замер с почти испуганным выражением лица.       — Привет, — сказал он, улыбнувшись очень аккуратно. Ноэсель не ответил, не сводя с него глаз. — Как ты? Голоден?       — Нет.       — Хорошо. Я, в общем-то, тоже.       Замявшись, Марвак начал блуждать взглядом вокруг, по-видимому, в поисках темы для разговора, но Ноэсель не стал ему подсказывать, решив, что и так сделал слишком много шагов к сближению. Он ведь, в конце концов, сказал целое слово!       — Я… — начал Марвак, смущенно теребя волосы на затылке. — Я, в общем-то, хотел прогуляться. Пойдешь со мной?       — Что? — нахмурился Ноэсель. Он меньше всего ожидал подобного предложения и подумал даже, что это было издевательством. В конце концов, разве Марвак не знал, как эльф реагирует на незнакомых гешей, которыми полнятся улицы Аниссории?       — Просто подумал, что ты ведь совсем не видел города, только какие-то отдельные фрагменты. Я бы хотел показать тебе те места, которые нравятся мне самому. Возможно, ты даже посчитаешь их волшебными.       Марвак улыбнулся как-то мечтательно и застенчиво, и Ноэсель, все еще ждущий подвоха, никак не мог уловить в его словах и облике ложь. Выглядело так, будто между ними не произошло ничего катастрофического и волнительного, и, несмотря на то, что эльф этого и желал, его подобный поворот все равно задевал.       — Я не хочу выходить из дома, — буркнул он.       — Хорошо, — пожал плечами Марвак и незамедлительно поднялся в спальню.       Просидев некоторое время в тишине, глядя на опустевшую лестницу, Ноэсель наконец шумно выдохнул, будто пытаясь вытолкнуть из себя тревогу, которая прилипла к его душе, словно грязь. Он хмурился и сжимал до скрипа челюсти, не в силах унять ощущение неудовлетворенности и неправильности происходящего, уговаривая себя лечь обратно на диван и обо всем забыть. Но забыть он не мог! Поэтому, едва Марвак появился на лестнице, Ноэсель кинул на него заготовленный отрешенный взгляд, и произнес:       — И что за место ты хотел мне показать?       Геш едва заметно улыбнулся.       Они не спеша брели по узкой улочке между рядами корявых каменных строений. Дома здесь были странные, словно вырезанные из цельных кусков породы, сохраняя слоистый рисунок камня, в котором кое-где даже поблескивали вросшие в него головки полупрозрачных кристаллов. Свет, льющийся из маленьких витражных окон, украшал дорогу цветными пятнами, похожими на мистические шелковые ковры. Ноэсель смотрел вперед, сквозь арки из нависающих над ними щедро украшенных причудливыми завитками фонарей, чаши которых были наполнены тусклым молочным светом, и думал о том, что действительно попал в потаенный волшебный мир. Он не хотел признаваться в этом Марваку, шедшему рядом спокойно и как-то буднично со своей раздражающей легкой улыбкой на губах, поэтому осматривал местные диковинные красоты втихую, стараясь не очень энергично мотать головой из стороны в сторону.       — Кто живет в этих домах? — спросил эльф как бы между делом.       — Раньше это была улица ремесленников, но сейчас большинство мастеров перебрались выше, а в их жилищах поселились геши попроще, — ответил Марвак. — Было время, когда я мечтал жить в одном из этих домов, но мне не хватило денег. Смотри, — указал он на одно из зданий, самое высокое, — это выглядит, как настоящая башня чародея!       Заразившись почти детским восторгом геша, Ноэсель начал рассматривать уходящее под каменные своды пещеры строение, воображая, какая могла быть обстановка внутри него, рисуя в уме тонкие перила бесконечных лестниц и узкие, залитые разноцветным светом комнаты.       — Но здесь же балконы, — отметил он, глядя на огороженные низкими решетками выступы, с которых свисали цепочки с хрустальными подвесками. — Ты бы все равно не смог тут жить.       — Да, пожалуй, так, — грустно вздохнул Марвак.       Миновав дивную, но тенистую улицу, они свернули за угол, и оказались в месте более оживленном и светлом. Здесь, зажатая между ровными плитами канала, протекала неширокая речушка, наполненная прозрачной, но таинственным образом светящейся розово-желтым светом водой. Вдоль берега вальяжно прогуливались геши, либо сидели на изящных скамейках, разговаривая и наблюдая за течением.       Ноэселю хотелось поскорее добраться до речушки и рассмотреть ее странные воды, но он был вынужден подстраиваться под спокойный темп шагов Марвака, чтобы не выдать себя. В глубине души он все же думал, что не зря согласился на эту прогулку. Хоть Аниссория изначально была для него чем-то непонятным и экзотическим, он все же не ожидал, что будет удивляться и наслаждаться ее красотой.       Оказавшись, наконец, у канала, эльф подошел к самому краю и нетерпеливо заглянул в реку. Он тут же заметил, что свечение ей придавало множество мелких грибов, собравшихся на дне ребристыми пучками и покачивающих от течения длинными отростками, напоминающими щупальца.       — Повсюду грибы, — пробормотал Ноэсель. — Как вы еще сами в них не превратились?       Подошедший к нему Марвак ответил лишь очередной улыбкой и, указав на скамью неподалеку, произнес:       — Присядем.       Сев, Ноэсель зябко закутался в плащ. Конечно, от камня и металла скамьи было холодно, так же как и от колких взглядов проходящих мимо гешей, но ему было особенно неуютно от того, что Марвак находился сейчас очень близко к нему, поскольку узкое сидение не позволяло держаться на большем расстоянии.       — Любил сюда приходить раньше, — задумчиво проговорил Марвак, глядя куда-то вдаль, на противоположный берег. — Бывало даже свидания назначал здесь.       Ноэсель против воли представил Марвака с кем-то, сидящим на этой самой скамье, флиртующим и соблазнительным. И завернулся в плащ едва ли не до скрипа натянутых шелковых нитей, стараясь отгородиться от этой неудобной картины, но вдруг замер, подумав, не решил ли Марвак, что у них сейчас здесь тоже что-то вроде свидания? Однако, возмутиться не успел.       — Сель, я понимаю, что ты не хочешь об этом говорить, — начал вдруг геш, мельком на него глянув, — но молчать больше нельзя. Я вижу, что ты страдаешь, и от этого мне тоже плохо. Скажи, что ты думаешь, что чувствуешь, что желаешь, и я сделаю так, как тебе будет удобнее всего. Я клянусь, что не буду осуждать.       Что ж, зная, какой Марвак беспокойный и занудный в плане бесед о чувствах, этих разговоров стоило ожидать. К его счастью, Ноэсель уже достаточно остыл и смирился с происходящим, чтобы покормить его голодную душу откровениями.       — Я чувствую себя отвратительно, — тихо сказал эльф, прикрывая глаза. Он услышал, как нервно сглотнул Марвак, и несколько даже приободрился его волнением. — Я думаю, что предал свой народ дважды и желаю покончить с собой, чтобы не натворить еще больше ошибок.       — Ну о каком предательстве ты говоришь? — вступился тут же геш. — Ты был пьян и не отдавал отчет в своих действиях. Если уж на то пошло, в ту ночь только я один действительно владел ситуацией. Я мог остановиться в любой момент и ничего бы не произошло и тебе не пришлось бы так страдать. Во всем этом виноват я, а не ты!       В глубине души Ноэсель знал, что получит такой ответ, но все равно не удержался и недовольно фыркнул.       — Мне это сказать, когда я предстану перед Красной Богиней? — усмехнулся эльф. — Пожаловаться, что вероломный геш соблазнил меня, а я тут совершенно не при чем?       — Не знаю, что нужно говорить этой твоей богине, но так действительно бывает, Сель. Бывают состояния, когда тело и разум разделяются, и, если кто-то будет воздействовать на… — Марвак тяжело вздохнул, по-видимому, с трудом подбирая нужные слова, — на определенные участки тела, то может добиться… результата даже против воли хозяина этого тела.       — Думаешь, это между нами и произошло?       — Да. Полагаю, что так.       — То есть ты меня попросту изнасиловал?       Марвак вздрогнул и тихо сдавленно хрипнул, словно внезапно стал задыхаться.       — Я… — пытался что-то промямлить он, напрягшись и сгорбившись, словно в ожидании удара.       Если предыдущие слова Марвака своей подчеркнутой сухостью и осторожностью могли даже позабавить Ноэселя, то последние лишь вызвали раздражение. Таким жалким и слабым геша ему уже надоело видеть.       «Почему ты такой трус?» — вспомнил вдруг он свои слова, произнесенные накануне в пьяном расслабленном дурмане. Но нет, Марвак не был трусом. Иначе он бы не смог броситься защищать его от вооруженных эльфов-разбойников на том проклятом берегу лесной реки, не бегал бы безоружный по бунтующим безумным улицам, чтобы найти и спасти его, и в конце концов не вышел бы на уничтожающий его поединок, пожертвовав всем ради своего бесполезного апра. Он не трус, он просто… влюблен.       Эта мысль, как прыткий маленький паучок, пробежалась по телу Ноэселя, оставляя за собой волнующие искры на коже. Он почувствовал нарастающее горение в крови, и как ни пытался ругать себя по этому поводу, не мог унять глупой и беспочвенной радости. Внутри него было так много черноты, с которой он уже научился жить и справляться, но лишь одна крошечная капля света буквально перевернула все его душевные внутренности, лишив остатков рассудка. И вместо того, чтобы затушить этот огонь, вернув все на свои места, он вдруг стал с жадностью разжигать его все сильнее.       Ноэсель повернулся к Марваку, в упор посмотрев на его поникший задумчивый профиль, угловатый, с острыми чертами, отметив вдруг, какие длинные у того были ресницы, и как резко они вздернулись кверху, стоило эльфу произнести:       — Ты жалеешь о том, что произошло?       — Конечно, — вздохнул Марвак. — Если бы я знал, что ты будешь так страдать, то держал бы себя в руках.       — Тебе не понравилось?       — Что? — непонимающе уставился на него геш. Он внимательно вглядывался в глаза Ноэселя, в надежде угадать подвох вопроса, но эльф смотрел твердо и с поистине магической решимостью. — Разве это важно?       — Важно, если я спрашиваю.       — И что ты хочешь услышать?       — Правду, — ответил Ноэсель, начиная точно так же буравить взглядом его красноватые глаза.       — Правду? — переспросил Марвак дрогнувшим голосом. Его ноздри в волнении раздувались, но сейчас это не выглядело забавно, а скорее даже соблазнительно. — Ну так вот тебе правда — мне понравилось. Мне очень понравилось. Я наслаждался, лаская тебя. — Каждая фраза, кинутая гешем едва ли не с яростью, вызывала в Ноэселе новые толчки жара, все усиливающегося. — То, что произошло, не было случайностью, потому что я уже давно этого желал.       — Ты же говорил, что апра не привлекают тебя, — осторожно, почти шепотом произнес Ноэсель, боясь своих собственных нахлынувших эмоций. Марвак не помогал остудить их, скорее напротив, всеми словами, своим видом и даже дыханием только распалял их.       — Да, я говорил. И не врал. Мне нет дела до других апра и до апра вообще. Только ты один вызываешь во мне эти желания.       — Почему?       — Почему? — удивленно переспросил геш. — Я не знаю, Сель. Думаешь, со мной когда-то происходило что-то подобное? То есть… бывало разное, но я никогда не чувствовал себя таким беспомощным перед влечением, разрываясь между желанием не навредить тебе и удовлетворить его. Иногда я успокаиваюсь и думаю, что все под мои контролем, но стоит увидеть тебя… — Марвак нервно сглотнул, вглядываясь в лицо Ноэселя, как загипнотизированный. — То, как ты смотришь… Твои глаза… они… О, Сель!.. — он со свистом вобрал в себя воздух, как перед прыжком в Бездну. — Сель… дитя леса… Твои глаза цвета свежего мха, цвета листьев на просвет, которые прикрывают меня от жалящего солнца. Ими смотрит на меня чуждый мир с жестокими богами, мир, который, как я думал, я не боюсь, но я им напуган. И очарован. Очарован тобой, твоим взрывным колючим нравом, твоей чувствительностью, с которой реагируешь на все, даже если это во вред тебе или мне, но в этом ты такой живой, искренний и настоящий, что зажигаешь и мою жизнь тоже. Зажигаешь меня самого.       Сердце в груди Ноэселя, тревожно замершее, заколотилось вдруг с бешенной силой, стоило Марваку вдруг перевести взгляд на его губы. В гудящей голове одновременно кричало категоричное «Прекрати!» и страстно молило предательское «Продолжай». Не в силах сделать хоть какой-то осознанный выбор, Ноэсель застыл в ожидании, чувствуя, как горят губы под столь пристальным вниманием.       — О, Сель, — вновь прошептал Марвак со вздохом, приблизившись совсем чуть-чуть, но и этого хватило, чтобы обдать щеки эльфа новой порцией кипятка. — Твое имя звучит, как капли дождя: такое же тихое, свежее, оживляющее. Я так люблю произносить его. Мне кажется, что воздух вокруг начинает дрожать, когда я называю тебя по имени. Сель… Слышишь? Сель?..       — А? — хрипнул эльф, уже едва понимая, что шепчет ему геш, сосредоточившись лишь на его приближающемся лице.       — А знаешь, какие на вкус твои губы? — слегка улыбнулся Марвак, наблюдая, как Ноэсель нервно облизнул зудящую кожу объекта его интереса. — Похоже на пряную лесную траву, на которую я наткнулся, когда…       Он не смог продолжить свой рассказ, потому что Ноэсель, не вытерпев, в один момент преодолел крупицы пустого горячего пространства между ними и запечатал его неунимающийся рот робким поцелуем. Марвак ответил сразу же, будто только этого и ждал, вовлекая его в нежные и мягкие касания губ, не имеющие ничего общего с беспокойными, зажатыми и отвергающими, какими они одаривали друг друга до сих пор.       Однако Марвак все еще был осторожен, опасаясь любого неверного движения и давая Ноэселю полную свободу, которая еще больше пьянила и будоражила и без того осмелевшего эльфа. Быстро пресытившись целомудренностью, Ноэсель сам собой вспомнил те немногие уроки от Тикки, которыми тот успел его наградить, и добавил в горячий, но сухой поцелуй немного влаги самым кончиком своего языка. Марвак тихо простонал, с готовностью принимая его инициативу и выпуская на волю собственный язык.       Ноэсель не думал, что это будет так взрывоопасно. Поцелуи Тикки соблазняли и расслабляли, но Марвак целовался настолько искренне и страстно, что саму душу закручивало в огненном демоническом вихре, который было невозможно контролировать. И когда его щеки коснулись холодные пальцы, легко оглаживая линию челюсти, Ноэсель понял, что его тело безумно желает те самые «воздействия» на «определенные участки», но, не зная, как сказать об этом и как выразить себя, он нащупал на скамье руку Марвака и с надеждой сжал ее, как и прежде.       — На нас все смотрят, — прошептал Марвак, тяжело дыша. — Больше не переживаешь из-за этого?       — Что? — непонимающе нахмурился Ноэсель, недовольный тем, что тот прервал их чудесный поцелуй ради какой-то ерунды, и снова потянулся к его губам. Только сейчас до него дошел смысл фразы, и, скосив взгляд в сторону прогуливающейся мимо парочки гешей, он увидел, как неодобрительно фыркнула богато одетая гешка, глядя на них. Это осуждение несколько отрезвило его, и эльф поспешил уткнуться пылающим лицом в спасительное плечо Марвака.       — Пойдем домой? — тихо проговорил тот прямо ему на ухо, утешающе обнимая свободной рукой. — Или продолжим нарушать общественный порядок?       — Домой, — буркнул Ноэсель, чувствуя себя окруженным толпой осуждающих горожан, готовых просверлить взглядом дырки в его спине.       Марвак послушно разомкнул их объятия и потянул эльфа за собой со скамьи, явно пытаясь заглянуть в его смущенное лицо. Ноэсель однако не позволил ему этого сделать, моментально накинув на голову капюшон и отвернувшись.       Руку Марвака он не отпускал, лишь посильнее сжал, чувствуя ее безынициативную расслабленность, и получил ответное напряжение и тепло.