Ноа

      Ноа помнила свет. Так долго, целых три года вокруг была только тьма и плохо различимый звон голосов, но потом появился свет. Никто не оборачивалась на него, а Ноа рискнула. Она уже плохо помнила себя, плохо помнила свою жизнь, только знала, что хочет выбраться, даже если считала, что выхода не было. Она потеряла счёт времени в этой темноте, чувствовала, что задыхается, и свет стал целью её существования на несколько секунд. И этих секунд хватило. Возможно, она была оптимисткой, а возможно, к ней прислушалась Судьба.       В этот раз тоже был свет, и был звон, нет, не голосов, а колокольчика. Такого, какой все представляют при слове «колокольчик». И Ноа тоже его представила. Она оглянулась и не нашла рядом ни Петры, ни Алары, а вокруг была лишь пустая, словно заброшенная лаборатория. Стул, к которому она была прикована, куда-то исчез. Свет факелов слепил глаза, но не освещал путь, и она двинулась к выходу; оттуда как раз и доносился манящий звон. Ноги плохо её держали, но вся боль в теле куда-то исчезла, оставляя ощущение, будто она взяла это тело, чтобы попользоваться им какое-то время. Лишь мысли не пришли в порядок, и думать было всё также трудно, словно она пыталась сдвинуть с места огромную надгробную плиту. Было много пыли и плохо пахло. Дорога заняла бы у неё много времени, если бы время по-прежнему существовало, и даже в опустевшей лаборатории она слышала приглушённые обрывки разговоров:       — Кажется, эта яма никогда не будет достаточно глубокой. Неужели у нас и правда нет никакого заклинания на этот счёт?       — Нужно помнить, с чего всё начинается. Не думай. Копай.       Ноа тяжело переставляла ноги в ботинках, ставших в один момент чугунными. Подошвы прилипали к полу и хотели сростись с ним в одно целое. Она оглядывалась, пытаясь уловить источник звука, но всё было напрасно.       — Ещё пятьдесят страниц... Никогда бы не догадалась, что быть чернокнижницей так скучно.       Ноа двинулась дальше. Когда сквозь пелену на глазах она смогла разглядеть выход из лаборатории Петры, раздался громкий — громче, чем прежние звуки — хлопок. Она рванула в сторону, бессильно падая на пол, и закрыла голову руками. Это был очень плохой хлопок. После таких звуков она, как правило, катилась вниз с холма.       Ничего не произошло. Ноа встала и двинулась дальше.       — Кто бы могла подумать, что именно её придётся первой спасать из огня, — прозвучал вдалеке её собственный голос.       — И как? Ты спасла? — это был голос Петры.       — Нет, что ты! Дом подожгли уже без меня.       Ноа обернулась, но ничего не увидела. Она издала тихий смешок, про себя поражаясь способности смеяться в сложившейся ситуации, причём над столь странными вещами. Лаборатория выглядела настолько необжито, словно из неё вырвали всё, что хранило в себе дух Петры де ла Монье, волшебницы и той, кто не выставила Ноа за порог, когда это было так нужно. И теперь Ноа чувствовала себя неуютно, расхаживая здесь без ведома хозяйки; впрочем, она отлично понимала, что её здесь разительно отличалось от того же здесь, что должны были видеть в этот момент Петра и Алара.       Наконец, она добралась до двери, через которую они сюда вошли. Звон колокольчика стал отчётливее, тянул и манил к себе. Ноа видела пробивающийся сквозь щели в дверных досках яркий свет и тщетно старалась думать о том, что может ожидать её, когда глаза привыкнут к свету. Она прислонилась плечом к стене возле двери и перевела дыхание. Голова кружилась, но Ноа по-прежнему не чувствовала никакой боли. А мысли её были всё так же спутаны и безобразно перевёрнуты с ног на голову.       Колокольчик затих. И Ноа открыла дверь.       Линна Ортрицкая появилась в кабинете своего дома из пыли, сопроводив внезапный визит шипением магии и небольшими искрами. Очень жаль, что проектировщица её дома не смогла отказаться от спальни — глупого пережитка прошлого, который давно следовало оставить позади — и не поместила длинную жёсткую кровать сразу в кабинет. Люди должны были экономить пространство вокруг себя, а не отгораживаться толстыми стенами, большими замками и иллюзией того, что для сна необходима отдельная комната. Проектировщица едва не потеряла сознание, услышав о такой просьбе, и Линна великодушно пошла на уступки.       Но где она действительно постаралась на славу, так это в размещении скрытой двери, ведущей в ещё одну комнату как раз из кабинета. Линна потянула за крохотный рычаг, неразличимый даже в ярком освещении, и потайная дверь открылась. Линна каждый раз поражалась, настолько искусно был сделан данный секрет; сама бы она обнаружила его с большим трудом, скажем, минут через десять.       На ходу снимая тёмный искрящийся плащ, Линна принялась зажигать все свечи в комнате, которая являлась её вторым кабинетом, но которой она уделяла непростительно мало внимания. Так случилось, что в последнее время обычной работы копилось всё больше, а место, где она в каком-то роде работала на полставки не доставляло хлопот. До сегодняшнего дня.       Всегда следовало чётко видеть, что ты делаешь, и из-за этого правила свечей в комнате было более чем достаточно. На двухъярусной полке стояли, рядами, высокие стеклянные сосуды, наполненные рыхлой землёй, пусть и закупорены они были уже давно. Линна обвела придирчивым взглядом сосуды и остановилась на одном из них, с короткой бумажной этикеткой и безупречной надписью на ней. Буквы состояли не из движения пера с чернилами, а из его рывков, точных до совершенства и настолько понятных для чтения, что в самом процессе чтения не было нужды. Сосуд схватили неточным рывком (Линна нервничала, но старалась не признаваться в этом даже самой себе) и отнесли к зеркалу в полный рост, рядом с которым очень кстати оказалось подходящее углубление.       Линна услышала звон колокольчика и не сразу осознала, что звонит в него она сама. Колокольчик тоже стоял возле зеркала.       «Наконец-то эти глупые детские догонялки закончатся, — пронеслось у неё в голове, когда свободной рукой она провела по зеркалу, и то помутнело. — Я уже слишком стара, чтобы бегать за какой-то девчонкой по лесам. И я вообще не должна этим заниматься. Осталось дело за малым».       Ноа и Линна смотрели подруга на подругу сквозь пелену разреженного тумана, вот только Ноа не знала, кто стоит перед ней. Она потянула руку вперёд, но не смогла преодолеть завесу зеркала и отчего-то немедленно подумала, что это к лучшему.       — Пытаешься вырваться, — с придыханием констатировала Линна. — Напрасно.       Ноа не слишком понимала, о чём говорила эта странная женщина. Её голос был похож на ледяную воду, а нескольких слов хватило, чтобы понять, что женщина в зеркале была чрезвычайно строга и, к тому же, весьма надменна. Встретить её… в таком месте было по меньшей мере безумием. Как и полагается, женщина по ту сторону пелены говорила загадками и не спешила объяснять, что происходит. Что же, если у неё есть огромное количество лишнего времени на размытые формулировки, то и у Ноа оно, безусловно, найдётся.       — Кто ты? Прошу, без загадок, я очень спешу... Наверное, — задумчиво добавила Ноа.       — Но тебе ведь некуда спешить, — Линна усмехнулась. — Ты пытаешься снять «проклятье», а твои подруги делают всю работу за тебя. Думаешь, получится?       — Пожалуйста, поподробнее с этого момента. Кто ты. Откуда ты меня знаешь. Где я. Вот это вот всё меня интересует, — она изобразила неопределённый жест руками, чеканя вопросы. — Ты дух? Не похожа. Человек? Тоже не очень…       Линна издала измученный вздох. Она чувствовала себя воспитательницей в школе, полной проблемных детей, и окончание урока не желало приближаться. Дети пытались задеть её, писали глупости на доске, срывали занятия, пытались пошутить и думали, что получалось смешно. Но они были всего лишь детьми.       Линна положила руку на сосуд с землёй и этикеткой, на которой чернилами было вырублено «Ноа», и прокрутила его в углублении, с силой вдавливая.       Ноа почувствовала, будто бы из неё пытаются силой вытащить ту немногую часть души, что осталась при ней. Она лишь успела заметить, как губы Линны превратились в тонкую полоску, после чего схватилась за сердце и согнулась, цепляясь пальцами за раму зеркала.       — По-прежнему недостаточно понятно? — учтиво поинтересовалась Линна и про себя удивилась желанию провернуть сосуд сильнее.       — Начинает проясняться, — солгала Ноа.       Она едва стояла на ногах, и на сопоставление неочевидных фактов сил не было. Внезапно, так же, как и появилась, боль прошла. Ноа, продолжая цепляться за раму зеркала с двойным усердием, старалась отдышаться, но воздуха не хватало. Возможно, воздуха не было вообще.       — Меня зовут Линна Ортрицкая, а ты совершаешь одну ошибку за другой, — упрекнула её Линна. — Сначала ты бежала от правосудия, теперь бежишь от судьбы, думаешь, никто не заметит. — Она наградила некромантку нахмуренным взглядом и сдержала желание расхаживать перед зеркалом, как учительница перед непослушной ученицей, оставленной после занятий. — Впрочем, по тебе видно, что ты не в ладах с информацией. Поясню. Твоё возвращение в этот мир никогда не было случайностью. Это случилось благодаря мне… и некоторым недоступным для твоего приземлённого разума силам. Полагаю, ты думаешь, что разум твой ни в коем случае не приземлён, а знаний достаточно, чтобы противиться моей воле. Но мы ещё не перешли к той части, в которой я буду вынуждена разбить все твои надежды. Почему ты? В тебе что-то есть, — Линна смерила хватающую ртом воздух Ноа оценивающим взглядом. — Возможно, мне показалось. Бывает ли что-то в этом мире просто так? Не для тебя. То «проклятье», от которого ты пытаешься избавиться, является лишь отражением нашей связи: тебя со мной.       — И что же мне теперь, оставить всё как есть?       — В идеальном мире — да. Потому что так должно быть. Кажется, тебя терзает вопрос, зачем мы связаны, и почему из-за этого страдаешь только ты. В идеальном мире я могла бы наделять женщин способностями и возвращать к жизни, чтобы они служили мне. Однако в наших обстоятельствах… — Линна прервалась, будучи изрядно измотанной витиеватыми фразами и размытыми формулировками. Она прокашлялась в крепко сжатый кулак. — Словом, ты моя подчинённая. Буквально и полностью. Я могу знать, где ты находишься, могу знать, что делаешь, могу приказывать тебе. Зачем? Порой приятно почувствовать своё превосходство.       — И как бы далеко я ни убежала… — догадливо начала Ноа.       — Всё верно. И вот какая проблема стоит между нами. Из тюрьмы императрицы сбежала одна заключённая, как раз накануне казни, которая, конечно, не убила бы её, — Линна удовлетворённо заметила, как затаила дыхание Ноа. — И императрица была бы крайне признательна мне, если бы я исправила это досадное недоразумение. К тому же, в Страже работают просто посмешища.       — Очень увлекательно, — отмахнулась Ноа. — Но я упустила момент, не могла бы ты повторить, какой срок действия у заклинания, что связывает нас?       — Сто лет.       — Всего?       — О, тебе осталось немного. Поправь меня, если я ошибаюсь, но… девяносто четыре года?       — Не такой уж и большой срок, — согласилась Ноа.       — Сущие пустяки.       Какое-то время они стояли, молча рассматривая подруга подругу через пелену в зеркале, не рискуя протянуть руку, чтобы поверить, вдруг получится коснуться теперь. Линна производила всё такое же впечатление, отточенное годами неприятных знакомств и косых взглядов. Ноа, в свою очередь, казалась девушкой, которая просто заглянула в неправильную дверь. Она носила всё чёрное и выглядела одновременно мрачной и растерянной, позабыв где-то напускную самоуверенность, точно подростка. Впрочем, Ноа кое-что да умела.       — Нормы приличия обязывают меня поделиться информацией о том, как разорвать нашу связь.       Ноа наградила Линну взглядом, что красноречиво сообщал: она была удивлена, что Линне известно о неких нормах, а тем более приличия.       — Тебе нужна Алара, так бы и сказала. И наш разговор получился бы намного короче.       Линна утвердительно кивнула. Она собиралась что-то ответить или даже добавить, но Ноа неожиданно продолжила:       — Но ты смертная женщина, — произнесла она с небывалой уверенностью в собственных словах. — Ты не умирала и не возвращалась к жизни...       Ноа вновь почувствовала боль, скручивающую всё тело. Её рвали на куски изнутри, заставляя молчать, но она не хотела терять эту драгоценную нить разумной мысли. Всё было так правильно в этой идее, даже если думать ни о чём не получалось, как не получалось издать ни звука. Линна хотела закрыть ей рот, должно быть, даже могла отправить обратно в реальность: после путешествия между измерениями мысли превращались в кашу.       — Ничего ведь не бывает просто так, — продолжила Ноа, с трудом выговаривая слова. Она могла думать только если говорила, а говорить могла лишь после того, как справится с непрекращающейся болью. — Ты не можешь быть могущественна и неуязвима. В тебе есть сила, но она не может дать абсолютную власть над собственным телом. Ты стареешь, болеешь, боишься, что кто-то узнает о тебе и догадается. Что ты сделала? Заключила сделку с Дьяволицей?..       — Ты не сможешь вырваться. Я пришла, чтобы напомнить об этом, — торжественно провозгласила Линна.       Ноа согнулась в новом приступе боли. В любой другой ситуации она бы уже потеряла сознание, но сейчас была вынуждена терпеть ещё и накативший ужас. Даже если она сама как раз была бессмертна, это не значило, что ей нельзя было причинить смертельную боль.       Ноа рухнула на пол — или на что-то, что было вместо него. Сначала исчезло зеркало. А потом и всё остальное.