А завтра была война

Лондон, зима 1902 г Он называл его «Альб». Только эта злосчастная «б» на конце в его произношении не была обрубисто-звонкой, грубой «б». И не была глухой, граничащей с пошлой «п». Нет, «б» — короткое, едва ощутимое, едва подразумеваемое. Нужное лишь только для того, чтобы отделить его имя от другого сокращения — Аль. Почти оно, только не оно. Никто другой не способен произнести это так, позвать его подобным образом. В Геллерте Гриндевальде цвёл мрак, как и в нём самом. Но это было не единственное, что цвело в них обоих. Его ум был великолепен и пластичен. Его энергия не иссякала, била ключом — тягучая, тёмная, как расплавленный металл. Сила, гнев и образность речей… И то, как живо и неоднозначно он смотрел на вещи… Не увлечься было попросту невозможно. Слишком быстро он успел привыкнуть к безмятежным, оживлённым разговорам, где каждое слово понято и подхвачено. Слишком сильно привык. Прочие коммуникации походили на разговоры со стеной или с куклами. Он злился. И боялся. И чувства не слабели, хотя с момента инцидента с его сестрой прошло немало времени. Их было трое, Геллер, он и его брат Аберфорт. Они спорили, кричали, сыпали заклинаниями, чёрт уже знает по какому поводу. Если бы Ариана была в своём уме, она бы не сунулась туда. Неизвестно, чьё заклинание сбило её с ног. Она ударилась об острый металлический край стола. Нелепо и фатально. На следующий день Геллерт пропал. Если бы задержался, его не оставили бы в покое. Слава дурного мальчишки, хулигана, злобного и вздорного, сработала бы против него. Альбус корил себя за то, что не искал и не связался. И на самом деле боялся. Геллерт единственный, кто обладал достаточным вниманием, чтобы отследить роковое заклинание. А вдруг он бы подтвердил, что это именно Альбус виноват в смерти той, за кого был в ответе? Это сверлило его голову кипучие будни и беспокойные ночи. Несмотря ни на что, сердце его желало правды. Он отчаянно желал увидеть Геллерта. *** Альбус уже ложился спать после зубодробительного дня, сожравшего все его силы и нервы. Его отец в тюрьме, мать мертва, сестра погибла — все дела семейства остались на плечах двух братьев, которым не так-то много лет. Повзрослеть пришлось мгновенно. Казалось, стоит принять горизонтальное положение, как он тут же вырубится. Предположительно до обеда следующего дня. Да только вставать ему в семь. И тогда, во тьме комнаты, стоя голым после душа и едва не покачиваясь от усталости, он почувствовал зов. И, позабыв обо всём на свете, бросился туда, куда он звал. Ночной магловский парк, ни души. Впрочем, волшебнику уровня Гриндевальда ничего не стоит отсюда всех людей попросту выгнать. На аллее пронзительно-жёлтым горели фонари. Альбус заметил его издалека, как раз под одним из них — одинокая фигура в чёрном длинном пальто. На мгновение показалось, что Геллерт курит, и в пальцах его зажата сигарета. Стоило моргнуть — и видение пропало. Привиделось или он прячет это от него — мастерства хватит. И это было приятно. Слишком многие перед ним как на ладони, сами того не замечая. Он внезапно ощутил давно забытый, выстраданный прилив удовольствия. — Ты пришёл, — констатировал Геллерт, когда он встал под тем же фонарём напротив. Золотистые волосы были стянуты на затылке чёрной лентой. Его лицо, его тёмный взгляд, его голос, как и всегда, были неестественно притягательны. Но в знакомых чертах на этот раз появилось что-то иное, новое, пока неузнанное, опасное. Магия ничего не знала о разборках людей. Магия подалась навстречу, зацепилась вихревыми краями при приближении. Альбус, повинуясь ей и почти не думая, сделал ещё один шаг. Сила переплелась привычно, комфортно, дополняя и трансформируясь в одно целое движущееся поле. Вместе с мыслями и эмоциями, примешанными к ней, неотделимых, как кровь от плоти. Альбус ожидал, что Геллерт закроется после всего, но тот не сделал ни единой попытки. Так и стоял, гордо задрав подбородок, давая жёлтому свету превращать себя в произведение искусства нового времени, нарисованное чёткими и резкими мазками. Ему шло. Как и эта смелость, которой у Альба не нашлось… А ведь Геллерт тоже боялся его увидеть, даже больше, чем он сам. Альбус мог буркнуть, что это он виновен в смерти его помешанной сестры, и отказаться в принципе выходить на связь. Или прокричать проклятия. Как обычно. И ещё эти постоянные кошмары о прорывах линий фронта, голой земле, воронках, лошадях, машинах… Их никто не мог приглушить. Он так измучен всем этим. Ему надоело. Он пришёл и призвал Альбуса, чтобы узнать, что его ждёт. Альб выдохнул, плечи его опустились. Будто всё это время их разлуки он не дышал, держа лёгкие в постоянном напряжении. Геллерт изучал его мысли, поспешно, дёргано, нервно. Больше молчать было невозможно. — Я до дрожи в коленках боялся, что ты скажешь другую истину, — пробормотал Альбус. — Скажешь, что на самом деле это я виноват в её смерти, что ты всё заметил. — Всё не так, Альб. Как давно он не слышал этого обращения! Кто мог подумать, что внутри снова всё затрепещет? Или это от прямого взгляда, пробирающего до костей? Геллерт стянул перчатку с его руки и сжал холодеющие пальцы. — Чисто логически. Нас трое — и вина делится на троих. — Но? — Но. И маг улыбнулся. Тогда Альб наконец определил, что же это за роковые изменения, сделавшие из юноши молодого мужчину, стёршие юность, как ненужный узор на песке. — Ты убил человека, — поражённо заключил Альбус. — Нескольких. — Верно. Кивнул, и губы его скривились в горькой и лукавой усмешке. — Это доказательство… — продолжил Альбус тихо. — Доказательство того, что раньше ты не убивал никого. Ты не убивал Ариану. Болезненная гримаса перетекла в тихую, едва заметную улыбку. В ней — облегчение. — Поверь, и ты тоже. И, почти тут же краткое облегчение Геллерта переходит обратно в режим напряжённого ожидания, в осаду, готовность к атаке и потерям. Потому что они логичны и закономерны. Реакции в принципе иной быть не может, кроме негативной. Он так же непробиваемо самоуверен, как всегда, когда его наказывали и отчитывали за излишнюю агрессию к сверстникам. Он очистил своё имя перед единственным человеком, мнение которого его интересовало. Ему больше нечего добавить. Он уже не действующее лицо. — Я должен отвернуться от тебя? Бежать и вопить на разные лады? Ведь фактически для меня ты спокойно убил… сколько? — Альбус прислушался к нему. — Вроде пятерых. Разного возраста и достатка. — И как же ты поступишь? — Любопытство. Он не надеется. Он как распахнутые ворота опустевшего дома — для него одного. — Тебе же их не жалко, верно? Среди них не было ни учёных, ни гениев. Хотя разве не благо было бы убить того, кто изобретёт очередную бронированную машину? Между прочим, на будущей войне погибнут миллионы. На производстве каждый день в муках гибнет больше людей, чем эти пятеро. Альбус не расцеплял руки, и потому Геллерт говорил. Говорил, что думал, как оправдывал. Как видел. — Мне их не жалко, — тихо молвил Альб. — Я их не знал, и моя жалость была бы враньём. Только так, как ты, ведут себя психопаты. Если исходить из медицинского термина. — Что ж. Твой личный психопат. — Всё куда сложнее… в моих мыслях. Я понимаю этот факт, но… Оформить в слова не получалось. Опасный психопат. А ему на самом деле было всё равно, чем он занимается. И это слишком неправильно. — Ты не до конца уверен в том, что я не отвернусь от тебя? — спросил Геллерт. — Вдруг когда-нибудь я поступлю так, как тебе не понравится? И отправлюсь в ту категорию людей, жизни которых тебе безразличны, будто они статисты твоей личной пьесы. Даже если сейчас я уверен, это не гарантия того, что ты не изменишь своё мнение. Не обидишься и не запишешь в список врагов. — Не запишу, — он хищно сощуривает глаза. — Никогда. Даже если ты этим врагом станешь, я никогда не стану сражаться с тобой. А вот ты… станешь. — Я не хочу. — А если придётся? — Не придётся. Геллер выдержал паузу, пытаясь разобрать комок спутанных эмоций в чужом разуме. — Давай смешаем нашу кровь, — быстро предложил Геллерт. — Поклянёмся, что никогда не причиним друг другу вреда. И прочее, как полагается. Так ты будешь уверен. Альбус удивленно смотрел в его горящие внутренним огнём глаза и тонул в них. — Я согласен, — выдохнул он, а в следующую секунду дико — почти до оскала — улыбнувшийся Геллерт трансгрессировал вместе с ним из парка. Их выплюнуло на узкую улицу, и Геллерт потащил его за руку в одну ему известную сторону. — Куда мы? — Запрёмся в номере дешёвого отеля и будем вытрахивать всё то время, что не были вместе. Он сказал это так твёрдо и непререкаемо, что у Альбуса не нашлось ни единого возражения. Впрочем, их не нашлось бы и при любом другом тоне. — Что? — всё-таки оглянулся Геллерт, чуть притормозив у каких-то мусорных баков. — Я действительно соскучился по тебе. Тот довольно хмыкнул и снова потащил его за собой. Он прошёл мимо стойки регистрации, не остановившись. Затащил их в первый попавшийся номер. Все заклинания — не задумываясь, слишком быстро и тихо, так, будто он и не пользуется ими вовсе. Геллерт был жаден и смел, и Альбус не отставал, отвечал, избавлялся и избавлял от одежды. В голове шумело, точно он выпил огневиски. На задний, неважный план ушло всё, что происходило с ним до и что будет с ним завтра. Встречи, разговоры, проблемы, усталость, амбиции — окутались плотным туманом. Магия питала его, наполняя энергией. Они оба готовы были взорваться, терпения не хватило на подготовку, и первый оргазм был как в старые добрые времена — от совместной яростной дрочки, чтобы хотя бы приглушить голод. А потом Геллерт оседлал его неопавший член и двигался на нём медленно, лениво, долго, пока Альбус стискивал его ягодицы и плавился, не отдавая себе отчёта — лежит ли он на матрасе или на жёстком ковре. Геллерт, красивый, дикий — запретное наслаждение, которому место в тюрьме. И он обладает им, как второй частью собственного тела. Внутри всё кричало «нельзя!», но он не мог остановиться. Когда они выдохлись, и Альб начал различать контуры старой мебели, местами отклеившихся обоев и ржавых потёков на потолке, в номер постучался магл и просунул в приоткрывшуюся дверь напитки. Несмотря на общую обшарпанность, постельное бельё благоухало чистотой (и парой заплаток), а матрас был мягкий и без насекомых. Лампы у изголовья горели мирно и уютно. Геллерт свернулся у него на груди. Лента, стягивающая золотистый хвост, куда-то пропала. — Ты правда не винишь меня? — прошептал он. — Ведь это я затеял ту ссору, был причиной. Не приди я тогда, она была бы жива. — Ариана была сумасшедшей. Она убила мою мать. Так что её смерть — в какой-то мере возмездие. — Вот оно как. А ты, кстати, пробовал с кем-нибудь ещё, пока мы не виделись? — Прости. Пробовал. — И как? — Никак. Будто вместо глинтвейна хлебнул холодной воды. Или будто вместо лобстера подали безвкусные сопли. — Не передумал насчёт клятвы? — Приступим прямо сейчас? Самое неподходящее место и время для такого таинства. Или самое подходящее? Нигде и никогда, в центре времён. Две капли крови, соединённые в серебряном фиале. Геллерт принёс его с собой — несмотря ни на что, он наделся. Так пусть он у него и хранится. И напоминает о том, что его всегда ждут на той, мирной стороне. В точке, где нет никого, кроме них двоих. Геллерт задремал и во сне снова видел те машины, но не стонал и не вздрагивал. Альбус не спал и, внутренне застыв, рассматривал вместе с ним, как пулемётные очереди секут кавалерийские отряды, и никто не выживает. Ржущие лошади, орущие люди, и никакой надежды. Не все погибали сразу. Оружие грядущего и настоящего — вернее, грязнее и разрушительнее, чем любая магия. Это немилосердная смерть. Не так, как от заклинания. Если бы он видел такое каждую ночь, то тоже сошёл бы с ума. Не считал жизни. Видел бы принципиальную разницу в том, как именно умер человек. Знал бы, что пятеро — капля в море, а не чьи-то родственники, друзья, возлюбленные. На фоне грядущего ужаса и постоянного ожидания этого мир видится совсем иным. Альбус не может поверить в это, и не может не поверить видениям. Всё, что в его силах — быть для Геллерта тем, в чём он так отчаянно нуждается. Тихая гавань. Место, где ему не грозят опасности. Место, где он засыпает без палочки, зажатой в кулаке. А он сам… Альбус мог пролежать так целую вечность, в дешевом номере безымянной гостиницы в обнимку с убийцей, который не станет убивать лишь его одного. Он верил, что это не последняя их ночь вместе. Но хоть бы она не заканчивалась!