А завтра была война

Окрестности Норфолка, 1916 г Предсказания Гриндевальда сбылись. Немагическая Европа задыхалась в дыму и сражениях, равным которых мир не видел — в масштабности, жестокости и причинах. И Альбус не имел права винить его за то, к чему он призывал. Но и не мог присоединиться. Если он сам окажется вне закона, то что будет с его другом? Хотя бы один из них не должен попадать в беду. На скалистом побережье гулял холодный, зябкий ветер. Снега не было, или же его сдувало в океан. Заброшенный двухэтажный дом, хоть и оставленный не так давно, совершенно не подходил для жилья. Однако был абсолютно точно безопасен для встреч. Альбус припомнил почти все бытовые заклинания, которые знал, чтобы привести маленькую гостиную в место, пригодное не только для промораживания костей. Геллерт задерживался. Он уведомил бы, если бы всё отменилось. Зажёг камин, убрал пыль, привёл в порядок отсыревшие матрасы, одеяла и простыни. Наложил пару очень полезных заклинаний на водопроводные трубы. Выглянул наружу: небо серело — ровное, до самого горизонта. На мгновение он почувствовал себя благоверной, которая ждёт мужа с войны. Если бы ему самому не приходилось бороться за место под солнцем изо всех сил… Просто его борьба — иная. Геллерт появился за спиной без предупреждения. Напугать этим Альбуса он не смог бы, даже если бы захотел. Он отличит его не глядя за несколько километров от кого угодно. Почувствует его появление кожей. Альбус отвернулся от окна и замер. Геллерт стоял посреди комнаты, и он был вовсе не такой, каким он его запомнил. Один глаз потемнел. Голубая, как ясное морозное небо, радужка превратилась в чёрный бездонный колодец. А золотистые волосы стали белыми, как январский снег. Хоть он и стянул их в тугой хвост, всё равно на концах они завивались широкими кольцами. Не седина. Брови и ресницы тоже побелели, причём последние от этого казались гораздо длиннее, чем Альбус их помнил. Красиво. Завораживающе. Но причина, вызвавшая изменения, могла быть страшной. И он остолбенел, не в силах вымолвить ни слова приветствия. Не видел Геллерта всего месяц, и такие разительные перемены. — Что? — ухмыльнулся тот, самоуверенно и гордо. Как он делал всё на свете, и не важно, чувствовал он себя так на самом деле или нет. Ведь вполне мог быть в ужасе от того, что с ним стало, мог бояться до дрожи, что Альбусу это покажется некрасивым и отпугнёт — но чёрта с два он покажет это кому-нибудь. Нет. Он подаст изменение, любое увечье подаст — словно это королевская горностаева мантия на его плечах. Альбус не умел так, и не его это была прерогатива. — Ты умеешь читать по моему лицу. И видишь в мыслях, — произнёс он. — Мне нравится, когда ты говоришь, — интонаций Альба оказалось достаточно, чтобы на дне улыбки не осталось страха. Геллерт ждал похвалы. И он её получил. — Это нечеловечески красиво. Он шагнул вперёд так близко и резко, что они почти стукнулись носами. — Правда? И схватил за подбородок. Жёстко и властно, и поцеловал — глубоко, с языком. Жадно, показывая, как сильно соскучился. Если бы Альбус возмутился, он бы отступил; если бы попросил, он стал бы с ним нежен. Но именно такой, как сейчас, Геллерт был нужен ему. С самого начала. Он не собирался ничего переделывать. Воплощённая стихия, страсть, магия самого урагана и синего пламени. Было очень сложно не восхищаться им. И при этом очень просто ненавидеть. Свет ещё не видел двух таких разных людей. Мирный, но хитрый учитель и проповедник нового мира, убивший немало людей и магов. Это была его признательность — поцелуй, похожий на вдох всей магии рождества. Это его «спасибо». Хотя какая в этом заслуга Альбуса? Он просто был искренен. Над своими симпатиями и антипатиями люди не властны. — Что с ним? — уточнил он осторожно. — Посмотрел, куда не следует. — И волосы так сильно побелели. — Я подумываю постричься покороче. Пойдёт? Он его провоцировал или заигрывал. Альбус не поддался и сделал ответный ход: — А внизу такие же? — Ооо… — и обновлённые, почти чужие глаза его загорелись по-старому. — Тебе стоит проверить, правда? Альбус был только рад такому стремительному стечению обстоятельств. Нарочито медленно он опустился на колени и положил руки на застёжку его брюк, на пах, чувствуя, как быстро твердеет и наливается член. Геллерт схватился за край стола, опасаясь, что ноги его не удержат. Весьма приятный комплимент для самолюбия Альбуса. Он усмехнулся про себя, высвободил пенис, стянул крайнюю плоть с головки на ствол и погрузил в рот. Закрыл глаза, сосредоточившись на движениях головы и языка, челюсти — и на шипящих звуках, что издавал Геллерт сверху. Он натянул волосы на его макушке, предупреждая, что скоро кончит, и Альбус пропихнул член так глубоко в горло, как только мог. Геллерт, задыхающийся и раскрасневшийся, осел на пол рядом и благодарно потёрся носом о шею под ухом — любимое место. — Что мне сделать для тебя? — пробормотал он. — Сегодня я буду сверху. — Хорошо. Дай мне пять минут, и я весь в твоём распоряжении. *** Старый дом скрипел, как просолёные ванты корабля. По полу должно было сквозить со страшной силой, и лишь магия превращала это выстуженное место в укромный уголок перед зажжённым камином. В другие комнаты, не заключённые в кокон защитной магии, лучше было не соваться. — Я приготовил угощение, — встрепенулся Геллерт, призывая сумку и начиная выкладывать из неё бумажные упаковки, прямо на пол у их гнезда из одеял. — Непросто их найти в разгар войны, даже в магическом мире. Но я добыл всё сорта мармелада, которые есть в наличии. А ещё чай — тоже нашёл самый разный, у людей. У Альбуса тоже была бездонная сумка с подарками. Он присоединился к другу, выложив всё в художественном беспорядке перед камином. — А я принёс вина. И ужасно вонючих сыров, как ты любишь. Есть и такое в закромах Хогвартса, всё равно детишкам нельзя. Винограда, увы, не нашлось. Геллерт трансфигурировал алюминиевые кружки из покосившегося серванта в приличные бокалы. Поглядел с умилением, как Альб грызёт земляничный мармелад: — Не понимаю, как ты ещё не превратился в пухляша с таким пристрастием к сладкому. — А ты — в алкоголика с этим вином. Оба прыснули и рассмеялись. — Тебе нужны деньги? Или дом? — посерьёзнел Альбус. Он был уверен, что изобилие продуктов вовсе не куплено. — Нет. У меня всё есть. А это место для встреч довольно просто обустроить, почти ничего не забрали. — Опять дуришь каких-нибудь маглов? — Не много-то я у них отъем и обосплю кроватей, — язвительно заметил тот, обнажив зубы. — А не убиваешь потому что тогда некому будет убираться и еду готовить? — Разве ты не рад этому? Оставлять в живых довольно практично. Ведь труп — это след. Если их будет много, меня найдут. К тому же, я нигде не задерживаюсь надолго, потерпят. — Паскудная жизнь, — искренне вздыхает Альбус. — Я бы так не смог. — Как будто где-то я нужен, кроме тюрьмы. Не нравится им то, что я говорю, понимаешь ли! — Многим нравится. — Недостаточно многим. И в основном тем, у кого всё равно нет влияния, чтобы изменить ход событий. На моей стороне лишь время и терпение. — И твоя магическая сила. — Я не смогу уничтожить всех. Я не всесилен. — Дар убеждения? — Поверь, Альб, деньги всегда куда убедительнее любых заверений и угроз… — Теперь ты так легко и много убиваешь, — печально качает головой Альбус, покачивая в пальцах почти нетронутый бокал с вином. — Подчас безразличие практически неотличимо по результатам от ненависти. — А скольких вы убили бездействием? — загорелся Геллерт, изумившись упрёку. — Бездействовали и не удосужились хотя бы попытаться остановить войну? Ты же сам пересказывал мне названия и действия всех тех газов, появление которых я предвидел! Я убил гораздо меньше. И, видит Мерлин, более милосердным способом! — Лично я понимаю твой девиз — «ради общего блага», — тихо произнёс тот, глубже зарывшись плечами в одеяла, как нахохлившаяся сова. — И тоже следую ему, в какой-то мере… Но что я сделаю в одиночку? Как повлияю? Я всего лишь преподаватель. Просто хочу обучать детей, помогать им найти себя. Нет профессии, более далёкой от войны, чем моя. — Твоё право, — Геллерт подлез под его руки, заставив Альбуса убрать бокал, и сосредоточится только на своей персоне. — Мне нравится, что у тебя тоже есть дело всей жизни, которому ты предан. Иногда я представляю мир, в котором ты живёшь свой каждый день. Такой мирный и тихий, наполненный надеждами и подростковыми секретами. И вспоминаю с новой силой, ради чего сражаюсь. Что хочу сохранить и уберечь. Оставайся тем, кто ты есть. Твоя жизнь слишком важна для меня, чтоб я разрушил её. — Тебе нужен человек, к которому ты вернёшься без опаски, — он наклоняется, чтобы поцеловать его в лоб. — Которому, что бы ни случилось, сможешь доверять. Это самое лучшее, что я делаю для мира. Но, по правде, — для себя. Ты мне нужен, а от этого страдают многие. Я так оправдываю себя: что уменьшаю твою жажду разрушений. — Не уменьшаешь. Ты не даёшь мне сойти с ума — это куда важнее. Представь, что было бы, если б я при всём прочем был свихнувшимся? — Ты и так психопат. — Таких всё равно не кладут в психиатрические лечебницы. — А ещё ты мой лучший друг. Второго такого нет и не будет. Я так хочу, чтобы ты всегда был в моей жизни. — Я постараюсь, Альб. Обязательно настанут времена, когда мы будем вместе столько, сколько захотим. Альбус вздохнул. Он не верил в счастье и благодатные годы. С самого детства он только и делал, что терял близких. В черноте за окном, за пыльными тюлевыми занавесками, пошёл колючей крупкой снег, забарабанил по стёклам и крыше, по деревянным ступеньками покосившейся веранды. Его дробный шорох поглотил ночное движение близкого океана. — Скоро Рождество, — промолвил он. — У меня будет отпуск. Мы сможем провести его вместе? Встречи хороши, но я не успеваю как следует наговориться. Всё кажется, что время утекает, уходит, и вот-вот придётся возвращаться обратно. — Я не могу отлучаться надолго. Мои сторонники тоже не должны подозревать о том, с кем я вижусь. — Как вышло, что мы живём так? — он не смог совладать с мышцами и горькая гримаса проступила на его лице.  — Это вина не нас, а мира. Мы могли стать обычными. Поступить, как в таких ситуациях поступают все. Ты мог отринуть меня множество раз, однако не сделал этого. Я мог малодушно и глупо обвинить тебя в трусости, но не стал. Мы послушали сердце, привыкнув доверять только собственным чувствам и мыслям. Это то, что одинаковое в нас — горячее сердце внутри и верность самому себе. А значит — друг другу. — Один мой ученик сказал, что четверть лебединых пар — гомосексуальны, — после паузы вспомнил Альб. — Есть ли на свете люди более счастливые и более печальные, чем мы? Долго-долго он лежал у огня в кипе одеял, как тогда на сене, и наслаждался тем, как Геллерт прижимается сзади, дышит на шею, целует затылок и мочки ушей, медленно гладит его тело в самых любимых местах. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Он не мог позволить себе уснуть или даже задремать. Ночь стихла. Вой ветра и снегопад прекратился, горизонт прояснился, не было слышно шумов моторов в небе — лишь звуки гигантских холодных волн, бьющих в подножье отвесных скал. — Мы выйдем, чтобы встретить рассвет? — нарушил тишину Альбус. — Можем и поспать. Завтрашний день и вечер тоже целиком наш. — Пошли, — губы дрогнули в улыбке, он призвал одежду, брошенную на пол. — Чтобы не терять ни секунды отведённого нам времени.