Ипостась огня

      Чтобы хоть как-то отвлечься от боли, пока знахарка мучает мою ногу, пытаясь определить, что же с ней такое, разглядываю убранство комнаты.       Потолка нет, прокопчённые стены сразу же подпирают скаты крыши. С балок-распорок тут и там свисают гирлянды из сушёных цветов, плодов и грибов, а также пучки трав. Отовсюду на меня смотрят, скалясь, лики старых богов — жуткие керамические маски, покрытые глазурью, блестящие в полумраке. За ними хорошо ухаживают. И статуи богов новых, окрашенные когда-то давно, но теперь потёртые и линялые. Драконы, невообразимо грубой и уродливой резки, и от этого особенно страшные. У некоторых из них оскаленные или открытые пасти заляпаны чем-то тёмным. Четыре статуи по углам — это четыре брата, согласно легенде, которую мы слышим от жрецов каждый год в солнцестояние, которые управяют Миктланом. Жёлтый — повелитель домашних дел, рождения маленьких драконов, в общем, повседневного тока жизни. Зелёный — управляет растениями, землёй и небом. Красно-бурый — вулканами, водой и камнем. А чёрный — огнём, металлом и разрушениями. Отец их тоже с ними, у торцовой стены, выточен из дерева, бывшего когда-то очень светлым, скорее всего, ели, а сейчас напитавшимся чадом и гарью. Он вроде как в делах Миктлана не участвует совсем, но поскольку самый сильный и самый большой, в безделье его упрекнуть никто не решится.       Сложно представить, насколько хорошо быть драконьим царём. Вот у него уж точно есть всё, что только можно желать, и никаких ограничений власти и прихотей.       Новые боги взирают на меня пустыми, выдолбленными глазами бесстрастно, но я как будто вновь вижу в глубине, там, где должны быть зрачки, маленькие огоньки. Или это шаман так сдавила мне стопу, что от боли у меня круги перед глазами алые. Шиплю сквозь стиснутые зубы, не выдержав, а старая знахарка-колдунья заявляет уверенно и почти довольно:       — Перелом.       Выдыхаю, затем вновь шумно втягиваю воздух. Ужасно. Это минимум месяц почти полной неподвижности, разве что в ночную вазу сходить и обмыться. Никаких лестниц, никаких прогулок по лесу. Это осенью-то, когда нужно заготовить дрова, хворост, кору, грибы, ягоды, и кроме меня этим заниматься некому. Зима нас ожидает холодная. И голодная. Но если ничего не сделать, то хромым я останусь на всю жизнь. Единственное, на что надеюсь — множество резных бусин из оленьих костей. Времени на их резку будет предостаточно. Только вот как мама успеет что-то с ними сделать, если на неё упадут ещё и мои обязанности?       — Конрад, на, зажми, — знахарка протягивает мне какую-то замызганную палку, на которой явственно виднеются отпечатки зубов.       От одного вида этой деревяшки хочется блевануть и отпихнуть её куда подальше. Но шамана надо слушаться, поэтому, сглотнув, покорно затыкаю себе рот этим импровизированным удилом.       И как же не зря! Та боль, которую мне причиняла знахарка, ощупывая, ничто по сравнению с той, которую причиняет, пока впихивает мою ногу в лубок. Мычу, сжимая многострадальную палку, жмурюсь — перед глазами темнеет, боги как будто насмехаются надо мной со стен и из углов.       Когда шаман туго бинтует ногу мокрой, прохладной, чем-то пропитанной лентой, становится намного легче. Выдыхаю, выплёвываю палку, бормочу невнятно: «благодарю».       — Тихо ты, рано. Беду накликаешь.       Угрюмо замолкаю и просто слежу, как моя нога превращается в туго спелёнатый кокон.       — Иди-иди, сохни, — выталкивает меня знахарка за дверь, в сени.       — Ну что? — спрашивает меня мама, поддержав за руку.       — Хуже, чем мы надеялись, но лучше, чем могло быть, — демонстрирую свою упакованную конечность. Сказала, чтобы я ждал, пока высохнет.       — Славно, всё равно нужно расплатиться, — мама кивает. — Дай мне свою флягу, пожалуйста.       Протягиваю ей посудину с драконом, не задавая вопросов. Оставшись в одиночестве, опираюсь спиной о стену у двери — ногу приходится держать немного на весу, а сесть здесь, кроме вороха ветхой рогожи, которая, как кажется, вот-вот зашевелится от мышей, некуда.       Пока рассматриваю висящие то тут, то там косточки, мелкие черепа животных и птиц, разноцветные перья — обереги от злых духов, — прислушиваюсь к тому, что происходит в доме.       — …поможет? А быстро?       Голос матери разобрать можно только с превеликим трудом, а дальше всё сливается в бессвязное гудение, пока не отвечает шаман:       — Три дня и забудешь. Но работать нельзя, и дело это нечистое.       — …мне уже лет-то сколько? …одних оставлю… …что есть будем…       — Не оправдывайся, — голос знахарки звучит резко. — Не ты первая, не ты последняя. Боги всё видят, да милостивы. На вот ещё возьми, для Конрада.       Что-то звякает, потом всё стихает.       — Я не… не расплачусь.       — Бесплатно, — увещевает маму шаман, — бери и ступай с миром. Замолишь свой грех, кто ж без него.       Дверь скрипит, мать выходит в сени, и едва не проходит мимо меня, замирает уже почти у дверей во двор. У неё точно такое же выражение лица, как тогда, вечером, когда Арзу принёс оленя.       Мама протягивает мне флягу, даже не пояснив, что в ней. А сама прячет в сумку небольшую глиняную бутыль так поспешно, как будто украла её.       — Повязка высохла, Конни?       Постучав пальцем и убедившись, что серо-бурые крупинки уже благополучно начали осыпаться, киваю:       — Вполне. Пойдём?       Мама ничего не отвечает и выходит во двор рассеянно, как будто мыслями далеко, не здесь. Я ловлю её за руку, потому что она идёт слишком быстро, я не успеваю, то прыгая, то едва опираясь на больную ногу.       — Я не подумала, Конни, — мама оборачивается и пытается быть участливой, — что тебе нужна трость.       Пытается перевести тему, замолчать то, что несёт с собой в сумке флакон со смертью.       — Выброси, — требую.       — Что выбросить? — мама останавливается и неубедительно изображает непонимание.       — То, что тебе дала шаман. Выброси немедленно. Вылей.       — Конни, я не могу! — от непонимающего спокойствия мать впадает едва не в истерику, на глазах блеснули слёзы.       — Можешь и должна, — я сильно сжимаю ей руку. — Ты задумала убийство. Это ничто иное, как убийство.       — Но Конни… нам троим не прокормится, и это…       — Выброси, — я не собираюсь отступать. — Подумай, что ты собралась сделать? Ты хочешь убить меня, хочешь убить Арзу!       — Что ты такое говоришь! — в отсветах из окон дома знахарки и при луне мамино лицо кажется восковым.       — То. Это такая же жизнь, мама. Это я. Это Арзу. Сможешь убить нас? Нет? Так почему можешь убить его? Или её. Потому что он ещё маленький, не родился, и ты не смотрела в его глаза, не называла по имени? Не кормила, не пела? Чем он не твой ребёнок? Только этим?       Губы у матери дрожат, она приоткрывает рот, но возразить ничего не может.       — Думаешь, что мы не выживем? Моя нога ещё зимой заживёт, когда он не родится. Весной мне будет уже семнадцать, мам, а это не три, не десять. Если уж у Арзу получилось убить оленя, то неужели я не поймаю какого-нибудь потрёпанного лиса? — стараюсь улыбнуться, ободрить.       И мысли не допускаю, что будущий ребёнок — это обуза. Это маленький Арзу или Марта. Родная кровь. Разве мы способны бросить кого-то из семьи?       — Но я старенькая уже, — мама грустно улыбается. — Если тяжёлые роды…       — Мы отвезём тебя в город, — я сам себе верю, так убедителен. — К лучшему лекарю. Я буду работать каждый день и по ночам, я вырежу три сундука этих проклятых бусин. Научусь вырезать медальоны, курительные трубки, набалдашники. Арзу главным над огородом поставим, теперь уже не будет отлынивать. Тебе останется только шить и всё. Если отец его отказался принимать, то это будет его грех. А убийство — твой.       Мать нерешительно запускает свободную от моей хватки руку в сумку, шарит там. Ищет пузырёк, и нерешительно отвечает:       — Его отец… не знает ещё. Ты его видел, он из города, должность имеет при обеспечении дворца, а я тут…       Я готов рассмеяться. Больше всего я боялся, что отцом окажется какой-нибудь грабитель или пьяница, который маму просто где-нибудь снасильничал, а мы вроде как дети, и знать об этом не нужно.       — Ребёнок твой, — продолжаю я убеждать мать, и поправляюсь: — наш. Если рассказать — никакого вреда не будет. Может, примет его, как и должен. А если откажется — нужны ли нам подарки от такого человека?       — Может, ты и прав, — мать нерешительно достаёт из сумки флакон.       Я боюсь, что она сейчас быстро откупорит его и глотнёт — я не успею метнуться, остановить, предотвратить.       — Нет, не может. Ты полностью прав, — мать решительно выдыхает, выпрямляет спину и отбрасывает зелье прочь.       От удара о землю фиал раскрывается, и пока катится на боку, всё проливается в низкую, жухлую траву. А мама улыбается, спокойно и облегчённо. Она же не могла этого на самом деле хотеть. Всего лишь беспокоилась обо мне и Арзу.       Нам на самом деле придётся нелегко, но разве жизнь члена твоей семьи, сына, брата не стоит того, чтобы мы приложили все усилия? От таких новостей у меня и боль в ноге не ощущается совсем, я почти полноценно шагаю, когда мама вновь зовёт меня с собой. Теперь она идёт тоже быстро, но уже не пытается сбежать, пока не передумала. Наоборот, её, как и меня, переполняет решимость. Мама — сильная женщина, она справится.       — Арзу пока не будем говорить, — тихо решает вслух почти у калитки, когда на улице через низкий забор уже можно увидеть телегу, ждущую нас.       — К весне будет не скрыть, наверное.       — Но не сейчас… понимаешь, Конни, я ведь ему даже не рассказывала, откуда он появился и как…       — И не надо, — безмятежно пожимаю плечами. — Я ему давно всё рассказал, а дальше улица научит.       — Вы такие большие уже, — мама качает головой, и глаза снова на мокром месте, а затем решительно толкает калитку.       Уверен, больше за смертельным зельем она не вернётся. Но оплошать и подвести её — никак нельзя. Ей будет очень тяжело, и самое главное сейчас — не волновать её и не создавать проблем. Так что ничего не буду рассказывать ей про драконьи кошмары. Прекратиться должны, воду-то я вернул. Может, какой ритуал ещё совершить нужно, но об этом уже завтра подумаю.       Когда подходим, пара коней, запряжённых в телегу, тревожно прядает ушами, фыркает, вертит головами, но причиной этому не мы.       — Долго вы что-то. Давайте, поехали уже, — торопит нас возница, — Нехорошая какая-то ночь. То ли волки близко подошли, то ли быть грозе.       Его семья — жена и сын, сидящие на тюках сена за низкими бортами, согласно кивают. Пламя фонарей тревожно трепещет, хотя ветер почти незаметен. Арзу, пострелёнок, всё же нас нашёл, но ждать утомился и убежал домой пешком, увязавшись за основным обозом. Мы же задержались на опушке леса, там, где устроила знахарка своё обиталище.       На телегу мне удаётся взгромоздиться почти без посторонней помощи, и всю обратную дорогу я разглядываю звёзды и думаю о том, кто же родится будущей осенью, мальчик или девочка? Какие цветом будут глаза — серые, как у меня, или голубые, как у мамы и Арзу? А может, карие. Или синие. Мы вырастим его, обязательно. И всему научим. Я поговорю с тем, городским. И если он не признает мать женой, а ребёнка — своим наследником, так хоть пусть позаботится о том, чтобы он мог родиться и ни в чём не нуждаться. А каждому, кто хоть одно грязное или бранное слово о маме скажет — разобью лицо.       Слезть у меня уже так браво не получается, нога снова невыразимо болит, горит и чешется, так что даже двор пересекаю с трудом и маминой помощью.       — Я постелю тебе внизу, — мама говорит в доме вполголоса, хотя Арзу, раскидавший обувь по половикам в коридоре, точно ускакал спать наверх, под крышу. — Если что-то будет нужно, зови, не стесняйся.       — Хорошо, мама, — торжественно клянусь.       И уже через полчаса сам героически и самостоятельно едва не ползу во двор, отлить, но уж не в сам туалет, а под стену. Когда солнце припечёт, будет здорово вонять, и достанется мне как следует за эту выходку — на пса не свалишь, он далеко привязан.       Вернувшись, наконец-то окончательно растягиваюсь на топчане, пристраиваю покалеченную ногу кое-как, но лишь бы меньше шевелить ей во сне. Засыпать страшно, я и не должен был устать, но постоянная боль выматывала все силы, и свечи и лучину надо уже экономить — повырезаю бусины лучше днём, когда свет для всех бесплатный.       Подкладываю под голову сумку и долго не могу улечься — как будто что-то мешает. Понимаю, что это тот самый мешочек с дарами, которым снабдили меня жрецы. В неверном лунном свете видно всё-таки плохо, и я решаюсь ознакомиться с содержимым завтра, уже никуда не денется, не фляга, Арзу не украдёт.       Кстати, а что в ней? Неужели тоже яд? В нос бьёт стойкий запах спиртовых паров и перезрелых фруктов. Не перепутать. Лауданум, опиумная настойка. Вот тут знахарка-шаман не ошиблась, то, что нужно, чтобы и унять боль, и от кошмаров избавиться. Решительно пью, морщусь от жуткого вкуса и жжения, но глотаю ещё. По телу разливается приятная истома, уже ничего не хочется, кроме сна…       …полоска берега узкая, слева хлещет штормовое море, пожирая и так тонкую ленточку земли, а справа — крутые, обрывистые тёмные скалы, вершины которых тонут в темноте. Ночь, ветрено и холодно. А сзади — опасно. Я нутром чувствую, что позади — конец реальности, сама смерть надвигается на меня шелестом кожистых крыльев. Множества крыльев. И ничего не остаётся, как только пуститься бежать по песчаной косе вперёд — во сне у меня обе ноги здоровы, а сам я отчего-то полностью обнажён. Но всё равно спотыкаюсь, чуть не падаю, и тогда замечаю на песке перед собой следы, которые наполовину слизала вода, но ещё можно различить — большие, многопалые, глубокие, один перед другим. Здесь, передо мной, прошёл дракон, и совсем недавно. Но этот факт мне ужаса не внушает, наоборот, я бегу вперёд ещё быстрее, уверенный, что именно дракон и может меня защитить от того, что надвигается позади.       Но неожиданно следы обрываются, так же резко, как и начались. Понимаю, что опоздал, что дракон не дождался меня и улетел. Замираю, в груди так больно и тоскливо, что совсем забываю про то, что опасность никуда не делась, и она накрывает меня обжигающим валом из острых стержней, прошивающих плоть…       Просыпаюсь, задохнувшись от крика. Светает, комната залита багрянцем. Кошмары — никуда не делись. А теперь я ещё всех разбудил и всполошил. Но мама, кажется, не спала. В мою комнату почти вбежала, и прервала мои неуклюжие оправдания. Не потому, что заподозрила, что я симулирую — опиумная настойка ещё не прекратила действовать, ничего не болит. Потому что, кажется, у нас проблемы посерьёзнее, чем мои сны и нога.       — Конрад, собирайся. Возьми только самое необходимое. Нам нужно уходить, срочно.       Назвала меня полным именем, значит, дело совсем плохо. А ещё испуганная и сама, с неприбранными волосами и накинутых наспех платье и пончо.       — Что-то случилось?       Теперь-то я слышу крики с улицы и прерывистое гудение тревожного рога со стен Цитадели.       — Точно не знаю, но все должны немедленно покинуть дома и деревню. Не иначе, как пожар.