Впуская холод Нурменгарда

      Ньют просыпается с мелодией вальса в голове. Такое иногда бывает: почти вживую слышишь песню, о которой и думать забыл. А тут внезапно.       Вальс Ньют не любит. Это мелодия для танца, а он всегда ощущал себя слишком нескладным и угловатым. Запаздывал, не попадал в такт, путался в ногах. Пальцы Ньюта подходят, чтобы почесывать голову гиппогрифа или с аккуратностью перебирать яйца окками. Но не лежать на талии партнерши.       Вальс любит Тесей.       Он отлично танцует, слушая ритм и уверенно ведя партнершу — хотя говорит, что его пальцы больше приспособлены для взмахов волшебной палочкой и точных аврорских заклинаний.       Вальс напоминает о Тесее.       Танец для него как ещё одно задание, которое стоит выполнить точно и безупречно.       Тесей редко ошибается.       Заваривая утренний чай, Ньют против обыкновения думает не о том, как надо покормить животных, а о том, что одну ошибку Тесей точно совершил — отправился в Нурменгард.       Эти мысли Ньют тщательно отгонял последние несколько дней. Они накрывают как почти забытая мелодия вальса, в которую почему-то вплетается далекий колокольный звон.       Колокольня была в Дорсете — да и сейчас, наверное, стоит в той магловской деревеньке, куда братья бегали в детстве.       Ньют помнит, как впервые услышал колокольный звон. Протяжный, заунывный, он вселял тревогу. Он не знает, был ли Тесей уже тогда наблюдательным, или Ньют слишком ярко выражал эмоции.       — Что такое? — спросил Тесей.       Ньют не мог толком ответить. Он не знал. Только втянул голову в плечи от смутного ощущения тревоги, которое приносил колокол.       — Почему он звонит?       — Может, просто так, — пожал плечами Тесей. — Может, кто-то умер.       Ньют посмотрел на брата в изумлении, в этот момент поняв, что для того правда не существовало разницы.       — Умер?       — Ну да, Ньют. Это обычный порядок вещей. Мы рождаемся, живём и умираем. Помнишь, как Пушинка на прошлой неделе?       Старая гиппогрифиха матери, которую, как говорили, вытащила из треснувшего яйца ещё прабабка братьев. Крылья Пушинки уже не держали её, перья давно поблекли, а глаза заволокла молочная пелена — они закрылись неделю назад, большой бок в последний раз дрогнул от дыхания и замер.       Мать объяснила маленькому Ньюту, что такое смерть. Но осознал он только под заунывный колокольный звон.       — Люди тоже умирают…       — Конечно, Ньют. Это нормально.       — И папа с мамой умрут?       — Однажды. Когда придёт их срок.       — И… ты?       — И я. Однажды.       — Ты предупредишь меня? Напишешь письмо! — решил Ньют. — Только надо придумать шифр, чтобы смерть не догадалась.       Как в одной книжке, которую он недавно прочёл. Тайные знаки. Мысль увлекала — отвлекала от колокольного звона. Тесей рассмеялся, но идею поддержал. Они придумывали тайный язык всё оставшееся летнее время, пока Тесей не собрал вещи, чтобы снова уехать в Хогвартс.       Иногда они использовали этот шифр. В школе и позже. Во время войны. А потом… Тесей писал часто. Ньют отвечал редко.       И теперь, когда в голове играет вальс с колокольным звоном, Ньют думает, что стоило отвечать чаще.       Стоило поговорить с Тесеем после смерти Литы. Он бы рассказал, что собирается делать. Ньют смог бы его отговорить или хотя бы знал.       Он позорно сбежал — избежал встречи. Делал вид, что очень занят.       Пока не вызвали из Министерства, сообщая, что Тесей в Нурменгарде. Пока не стало поздно.       Ньют вообще мало что делает вовремя. Ему казалось, они выросли, и теперь уже ничто не такое как прежде. Хотя Тесей мог также ерошить волосы младшему, скрывать смех в уголках глаз и без стеснения обнимать даже в Министерстве, Ньюту казалось, всё изменилось.       Слишком сильно.       Тесей теперь глава аврората, серьёзный человек, устраивающий семейные ужины и выбирающий костюмы на приёмы. Да и Ньют давно не мальчишка, ветер растрепал его волосы, а песок далеких берегов высушил кожу в ранние морщинки около глаз.       Они изменились.       Похоже Ньют чувствовал себя после войны. Тогда ему казалось, он совсем не знает брата, и это чужой человек, пахнущий табаком и порохом. Но тогда Тесей ощутимо разваливался, и Ньют вовремя понял, что это всё ещё его брат, просто есть шрамы, с которыми не может справиться ни одна лечебная магия. И Тесею нужен Ньют.       Может, и в этот раз было то же самое. И с годами изменилось только то, что Тесей стал крепче держать собственные осколки. Научился прятать шрамы под строгими костюмами.       У Ньюта ушло много лет, чтобы понять, что на брата, как и на него самого, наводит жуть похоронный звон колоколов — просто он не боится своей смерти. Но боится чужой. И куда больше Ньюта — Тесей и терял больше.       Может, именно поэтому, когда Ньюта выгнали из Хогвартса, приехал Тесей. Не ругался, не качал головой укоризненно, а посоветовал махнуть рукой и подарил нюхля.       И в другие разы… Тесей тоже оказывался рядом. Не сбегал позорно, чтобы потом получить сухую новость из Министерства.       Тесей смелее Ньюта.       Оставив так и не начатый чай, Ньют идёт к столу, чтобы достать из-под горы заметок чистый лист бумаги.       Он напишет брату письмо в Нурменгард. Такое письмо, чтобы не вызвать подозрений, но показать, что Ньют на его стороне.       Что он верит брату.       Чтобы в мелодию вальса не вмешивался колокольный звон.       У Тесея жар.       Он не сомневается, это что-то вроде обычной магловской простуды, немудрено в таком-то замке. Тут промерзает всё, а Тесею кажется, он умудряется найти сквозняк в каждой проклятой комнате.       Лечением у Гриндевальда занимается сухонькая старушка из Польши. Она либо почти не говорит по-английски, либо не считает нужным это делать. Сурово хмурит кустистые брови и раскладывает на столе склянки.       — Агата, — говорит она, видимо, представляясь. — Раздевайся.       — Зачем? — не понимает Тесей.       От жара мир вокруг будто плывет немного, но не настолько, чтобы Тесей забыл, как раньше подобное решалось обычными зельями.       Агата ругается на польском. Вздыхая, снисходит до объяснений:       — Вы лечите неправильно. Я должна посмотреть, в порядке ли твои лёгкие. Здесь многие так болеют.       Тесей сдаётся и решает не спорить. Он расстегивает и снимает рубашку — сейчас ему даже не холодно.       Агата настолько маленькая, что даже когда Тесей сидит, та едва достаёт ему до груди. Но палочка твердо лежит в её узловатых крепких пальцах.       Её взгляд задерживается на рёбрах Тесея, где старый шрам, ещё с войны — от Адского пламени остаются такие отметины, что их не свести. Шрам мало чем отличается от любого другого, но по взгляду Агаты Тесей понимает, что та отлично понимает, откуда он.       Её взгляд как будто смягчается.       — Оба моих внука и сын тоже были на войне. Мой сын присоединился к Гриндевальду, чтобы остановить магглов. Нам не нужна ещё война. Я пошла с ним.       Она поднимает руку с палочкой, начинает водить вдоль груди Тесея. Говорит:       — Оба моих внука не вернулись.       От палочки Тесей ничего не ощущает, а от слов в груди расползается холод. Он тоже мог не вернуться. На войне нет правых и виноватых — и он видит по лицу Агаты, что она тоже это понимает.       Она делает короткие взмахи волшебной палочкой, шепчет не известные Тесею заклинанию — кажется, на польском. Он наблюдает за ней почти зачарованно, четкая работа, уверенные жесты. Мир вокруг еще немного плывет, и Тесей вздрагивает, когда его плеча кто-то касается.       Инстинкты аврора и долгие тренировки дают о себе знать: Тесей молниеносно выхватывает палочку и поворачивается, направив ее на подошедшего.       Винда Розье улыбается, но эта улыбка холоднее камней Нурменгарда. Ее ничуть не смущает палочка, уставившаяся в ее шею, Винда только приподнимает подбородок. Ее рука всё еще на плече Тесея, но опускается на грудь и ниже, дотрагиваясь до шрама.       У Тесея ощущение, будто по его телу скользят червяки.       — Шрамы украшают мужчину, — говорит Винда по-французски. Видимо, считая, что ее не поймут.       Французский Тесей знает скверно, но вполне достаточно, чтобы ответить:       — Это не то, что стоит видеть чужим женщинам.       Она приподнимает брови в наигранном удивлении:       — А вы полны талантов, мистер Скамандер.       Убирает руку, и ее улыбка — это змеиные клыки, с которых капает яд. Она отворачивается, чтобы уйти, коротко бросает:       — И я вовсе не чужая.       Тесей не знает, она имеет в виду, что не принадлежит Гриндевальду, или то, что она имеет право касаться самого Тесея. Что она больше не чужая ему.       Едва она исчезает за дверью, которую не закрыли, Тесей бурчит:       — Я могу одеться? Придется помыться.       Агата хмыкает понимающе, она явно то ли не рада вторжению, то ли просто не питает особой симпатии к Винде:       — Прогреться не помешает. И я дам одно зелье, оно поможет от жара. В остальном ты в порядке, мальчик.       Тесей думает, что мальчиком никто не звал его последние лет десять. С тех пор, как он вернулся с войны.       От зелья клонит в сон, и Тесей почти дремлет на кухне — так теперь называет это помещение Куинни. Здесь почти жарко от не затухающего очага.       Куинни колдует над столом, помешивая какое-то зелье, совершенно отвратительное, судя по запаху. Вокруг летают баночки, колбы и ингридиенты. Листья и корешки, перетертые в пыль кости неведомых животных, напоминающие о Ньюте.       Как и Криденс, сегодня пришедший сюда же. Он явно ощущает себя не в своей тарелке, но не уходит — может, в остальном Нурменгарде ему еще хуже. Смотрит исподлобья и односложно отвечает на веселый монолог Куинни. Она наверняка считывает половину ответов прямо из его головы — недавно говорила, что Криденс слишком громко думает, почти как магл.       «Не то что ты. Твои мысли просачиваются только ночью».       Тесей лениво смотрит на всё из-под полуприкрытых век и допивает чай.       — Тут недалеко есть озеро, представляешь, Тесей? — неожиданно обращается к нему Куинни.       Он даже не сразу понимает, что вопрос адресован ему.       — Ммм?       — Тесей, замерзшее озеро! Ты умеешь кататься на коньках?       — Да, конечно.       — Конечно! — фыркает Куинни. — Как будто не может быть такого, что ты не умеешь.       — Ну, варить такую мерзость точно не умею.       — Фу, как грубо. Это согревающее зелье, между прочим. Согревает изнутри.       — Спирт?       Куинни закатывает глаза и делает еще несколько резких взмахов палочкой, так что Тесею приходится наклонить голову, чтобы увернуться от пикировавшей с полки банки. Подхватив ее, Куинни щедро сыпет в зелье бурую пыль.       Криденс словно сжимается, смотрит на свои руки на коленях, и Тесею не нужно читать мысли, чтобы понять, как тот неуютно себя чувствует. Лишним при их разговоре.       — Ты умеешь кататься на коньках, Криденс? — спрашивает Тесей.       Тот поднимает удивленный взгляд. Качает головой.       — Тогда завтра пойдем, — предлагает Тесей. — Мы тебя научим.       — О, как чудесно! — Куинни хлопает в ладоши, но вовремя спохватывается, когда один из флаконов с сияющей жидкостью опасно кренится в воздухе.       Когда Криденс уходит, Куинни лезет на верхнюю полку и достает плотный конверт, протягивает его Тесею:       — Сегодня сова принесла, пока ты был у лекарки. Я не читала. Но Гриндевальд наверняка проверяет всю почту.       Тесей в этом не сомневается. Он бы и сам сделал точно так же. Берет в руки конверт и видит на нем собственное имя, небрежно нацарапанное рукой Ньюта.       Сонливость вмиг исчезает.       — Я знаю, почему ты здесь, — говорит Куинни. И ее голос неожиданно грустный. — Для этого не нужно читать мысли, тебя выдают твои сны и… ты сам. Вы с братом одинаково добрые.       Тесей переводит взгляд с конверта на Куинни. Мысли ворочаются еще лениво, неохотно, и он проклинает простуду и зелье, которое не спешит действовать.       — Но я не скажу Гриндевальду, — добавляет Куинни. — Не выдам тебя.       Она отворачивается и продолжает заниматься зельем, начиная что-то напевать себе под нос. Тесей переводит дыхание, понимая, что уже начал думать о том, как с непроницаемым выражением лица станет говорить Гриндевальду, что всё не так.       Не придется.       Тесей вертит в руках конверт, не решаясь вскрыть. Вдруг брат начнет его упрекать? Просить вернуться? Или хуже того, это письмо написано под диктовку из Министерства.       Быстро открыв, Тесей пробегает глазами по строчкам, и на его губах расцветает улыбка. Даже в голове проясняется, то ли от начавшего действовать зелья, то ли от искренних слов.       Ньют не пишет ничего особенного. Только о том, что надеется, у Тесея не так холодно, как бывало на чердаке их дома в Дорсете. Что ветра нынче дуют холодные, а Ньют полагает, они могут писать друг другу. И подробно рассказывает про свой зверинец, все новости.       Тесей понятия не имеет, кто такая Клодия, и почему так хорошо, что у нее целых восемь детенышей. Но радуется так, будто держит первое письмо из Хогвартса.       Между строк — россыпь точек, и чтобы разгадать их, у Тесея уходит куда больше времени. Детский шифр, который они взяли из азбуки Морзе. Точки и вытянутые части букв вместо тире.       Будто бы случайные небрежные росчерки. На них не обратишь внимания, если не знать, куда смотреть.       Тесей порядком подзабыл их, но рассчитывал именно так писать брату и сообщать всё, что ему удастся узнать в Нурменгарде.       Настоящее послание Ньюта короткое, но когда Тесей разгадывает его, то понимает, что всё не зря.       «Я верю тебе».