Кальях Варе

Faun — Feuer Faun — Iduna Wardruna and Aurora — Helvegen Несколько продолжительных мгновений кажется, будто мир за её спиной обращается во тьму, и только звёзды, изливаясь серебристым светом, свисают на тонких нитях к воде. Как когда-то над колыбелью Эммы, которая склоняет голову, всматриваясь в лицо ведьмы — её губы изогнуты в улыбке, и Эмма почему-то думает о волках, скалящих пасть, она находит это красивым до дрожи. — Что значит, тебе меня обещали? — она спрашивает без тени страха, испытывая только любопытство и всё тот же безграничный восторг, от которого свербит в груди. Эмма чувствует себя так, как если бы воспарила над землёй и привела на неё потопы. — И что, теперь ты заберёшь меня? В памяти всё ещё звучит имя, отозвавшееся в каждой клетке её тела, раскатистое, древнее, землистое, с привкусом полыни и еловых веток. Реджина молчит, не отводя блестящих глаз, насыщенных чистым мраком и духом времени. — Ты выросла, Эмма, — наконец, отвечает она, и слышать собственное имя на совершено новый лад, слышать его таким, как оно звучит ею, то же самое, что впервые сделать вдох, — а былое значения не имеет. Слышится плеск воды и лёгкое постукивание — это русалки поднялись над водой, бросают на берег жемчуг, он скатывается в траву, и этот звук отпечатывается у Эммы на слуху. Десятки горящих глаз следят за ней, ощупывают взглядом, но сама она всё смотрит на Кальях Варе и никак не может перестать. Та вновь тянет к ней руку ладонью вверх, словно приглашая, и Эмма опускает взгляд, видя голубые линии, расчертившие посеребрённую кожу. Дыхание сбивается от мысли, что Кальях Варе настоящая, живая, что руки у неё человеческие, пусть и слишком красивые, чтобы быть таковыми. А в венах её кровь горячая, густая. И Эмма вкладывает свою руку в раскрытую ладонь, оказавшуюся мягкой, обволокшую своим теплом. Реджина наблюдает за ней со смесью любопытства и удивления, отводя в сторону. И только теперь Эмма видит, как вспыхивают сотни огней, как взвиваются к небу костры, слышит музыку и пение сотен голосов, тонких, кружевных, будто у каждого неповторимый узор. Берег, устланный жемчугом, словно ковром, сияет в отблесках луны. Танцуют феи, кружатся феи. — Почему ты плачешь? — спрашивает Реджина, увидев, как блестят от влаги глаза Эммы, и, не дожидаясь ответа, ведомая порывом, она прижимает свободную руку к груди Эммы, над сердцем, и закрывает глаза, будто прислушиваясь, а потом распахивает их, глядя на неё поражённо, и отступает назад. Человеческое ей чуждо, но сердце Эммы такое громкое и сильное, отдаёт ей на мгновение всё, что в нём есть. — Потому что это лучшее чувство, — говорит Эмма и улыбается сквозь скатившиеся по щекам слёзы. А ночь пышет волшебством, ночь кружится в неистовстве и призывает к бессмертию, к вечности, в которой всё останется таким же. Земля дикая, земля старая, земля даёт обещания, которым будут верить до конца времён и даже после. Всё здесь такое — первозданное, не оскверненное ни смертными, ни вечными, отсюда вышли первые звёзды и первый пепел, отсюда разлились воды, здесь вспыхнул первый огонь. Люди говорят, что это из других миров, неземное, таинственное, но правда в том, что нет ничего более земного, чем волшебство, творящееся среди вековых деревьев, на этой самой поляне, вскормившей фей. Танцующих фей, кружащихся фей. И кружится Эмма, шарнирная куколка, заведённая руками ведьмы. Под деревьями, по мягкой траве и рыхлой земле. Восходят цветы, каких быть не должно, зреют ягоды, коим не время, Реджина в ладонях подносит ей ежевику и кормит с рук, стирая тёмный ягодный сок с её губ. Эмма цепляется за это видение женщины, переливающейся в отблесках огней, и берёт ягоды из этих рук и протягивает к губам ведьмы. А на собственных зреет сладость словно ягодная плёнка. И Кальях Варе оказывает Эмме ту же честь, соглашаясь есть из человеческих рук. И впервые ночь кажется бесконечнее всей её жизни. — Тебе пора возвращаться, человеческое дитя, — говорит Реджина, когда первая малиновая полоса пробивается сквозь чёрное полотно, сквозь сизое полотно, сквозь память ночи. — Когда я увижу тебя снова? — спрашивает Эмма, испытывая неутолимую жажду. Как же можно тебя отпустить, как можно уйти от тебя, когда одно твоё имя повергает в бег, и бежать хочется не от тебя, а к тебе. — Разве ты видела недостаточно? — Реджина хмурится, силясь понять, почему человек так хочет компании фей и её самой. Но затем в памяти вспыхивает то беспощадное сплетение чувств, рассыпавшихся в ней самой, когда она коснулась сердца Эммы. Удивительные люди, удивительные сердца. Ведьма медленно кивает, добавляя: — После праздника, я приду к тебе после праздника. Смертные хрупкие существа, склонные к жажде власти и жестокости, кровожадные и милосердные, полные любви и преданности. В них так много всего, и всё же они всегда оставались незначительными для волшебного люда. Игры с ними порой забавляли, но быстро наскучивали, но теперь Реджине по-настоящему интересно, потому что ей понравилось, ей понравилось то, что почувствовала Эмма. — Ты обещаешь, грозная Кальях Варе? — спрашивает она. — Ты обещаешь явиться мне? Реджина широко улыбается, и глаза её темнеют, как твердеет янтарь, глаза её смеются тоже. — Обещаю, — говорит она, — но и ты пообещай, что к Древу фей тебя поднесут как дар, и твоя кровь окрасит его кору. — Обещаю, — произносит Эмма, не колеблясь. Музыка смолкает, жемчуг скатывается в воду, русалки снимают венки. Вода выглядит сонной, гладь её, цвета лунных кратеров, едва колеблется от лёгкого ветерка. Всё волшебное погружается в дрёму, словно вымирает из этого мира, и вот человеческому глазу почти не за что зацепиться. Разве что редкие жемчужины, застрявшие в траве, всё ещё поблёскивают перламутровым сиянием, подкрашенным восходящей зарёй. Эмма испытывает то самое печально-кружевное чувство, когда дорогой и редкий гость уходит за порог и улыбается, услышав, что о нём будут скучать, но на деле прислушивается, не стучат ли копыта лошади. — Эль и Морана проводят тебя, — говорит Реджина, отходя к воде. В рассветных лучах, скользящих по её лицу, она выглядит холодной и отстранённой, в рассветных лучах она меньше всего похожа на человека. И взгляд её, как камни, тяжёлые, тысячелетние, давит на грудную клетку. Дышать становится больно, Эмме кажется, что ещё немного и она начнёт задыхаться, потому что понятия не имеет, как справиться с этими ощущениями, словно всё внутри разрывается от непередаваемой тоски, когда чувствуешь всё сразу, а времени так мало. И до сжатых кулаков, до крика хочется сказать что-нибудь важное, что-то, о чём не говорят, зная друг друга несколько часов, что невозможно чувствовать. Когда хочется сказать так много, но времени так мало, а бездействие приносит лишь порывы боли. — Реджина, — впервые зовёт Эмма, но Кальях Варе только улыбается, обернувшись у кромки воды, и растворяется, оставляя на мгновение запечатлённый в пространстве свой образ. Возвращается Эмма, почти не осознавая дороги, два ярких огня, в которых не различить ни черт, ни силуэтов, ведут её за собой. Пахнет сухими травами и мокрыми цветами, запах сосновой смолы парит над ней лентами, треск веток и скрип старых стволов слышатся где-то позади. Она бредёт среди деревьев и их корней, полусонная и задумчивая, а когда выходит из леса, сталкивается с толпой горожан с факелами. Провожатых и след остыл, а она думает только о том, для чего им факелы, когда уже рассвело. Люди застывают на месте, как и Эмма, и они стоят в повисшем молчании, глядя друг на друга, пока из толпы к ней не бросается мать, бледная, растрёпанная, с тёмными кругами под глазами. И это словно оживляет остальных, они что-то кричат, кто-то радостно, кто-то недовольно, из-за того, что почём зря пришлось подниматься в такую рань. — Руби сказала, что феи забрали тебя! — сдавленно говорит Мэри-Маргарет, и все затихают в ожидании ответа. — Нет, — Эмма вдруг смеётся, — я просто заблудилась и плутала. — Клянусь, Эмма, — подает голос та самая Руби, единственная, кто всё же отважился под утро пойти к дому Мэри-Маргарет и сказать, что случилась беда. — Мы только что видели огни. Как те, что были на поляне. — Разве не видно, что девочка устала? — вмешивается Ингрид, староста деревни, подходя к Эмме, которую крепко держит мать. — Расскажешь нам, что произошло, когда мы все отдохнём. Я рада, что беспокоиться не о чем. Эмма кивает, рассматривая женщину, чьи светлые волосы треплет ветер, разнося запах сушёных яблок и шиповника. Голубые глаза смотрят так, будто всё понимают, и Эмме становится легко, как если бы эта женщина и впрямь всё знала и дала ей понять, что сохранит её тайну. А может, Эмма просто устала и видит то, чего быть не может. И всё же она спрашивает: — Вы уже выбрали девушку для обряда подношения? — Эмма чувствует, что руки матери почти впиваются ей в плечи, как она едва сдерживается, чтобы не запротестовать, и всё же молчит. Молчит и Эмма в ожидании ответа.  — Да, — отзывается Ингрид, заинтересованно глядя на Эмму, — но она заболела, а на новые выборы уже нет времени. — Могу ли я занять её место? — она ловит на себе удивлённые взгляды, но Ингрид кивает. — Вечером к тебе придут и подготовят для ритуала. Никто не возражает. __________________________________________________________________________________ Вернувшись домой, Эмма ещё некоторое время бродит по двору, вдоль низкого забора, увитого глициниями, трогая кончиками пальцев листья и цветки. Снова находит туман, пушистый, белоснежный, такой, что в него хочется окунаться и прятать по карманам. Эмме нравится сонливое чувство, обволокшее её целиком, чувство, когда знаешь, что через несколько мгновений окажешься в бане, шипящей и наполненной паром, а после в тёплой и мягкой постели, чтобы забыться самым крепким из снов. Она улыбается, перебирая собственные мысли, то и дело вызывая в них образ Кальях Варе, её лицо, отмеченное безбожной красотой, глаза, в которых и мёд, и ночь, и костры. Глаза, прожигающие душу насквозь. Она вспоминает, каково чувствовать её присутствие, слышать запах, лежащий на её коже, путающийся в её волосах. Трепет внутри усиливается, перехватывая дыхание. Позже, в купальне, смывая с себя лесную росу и музыку, смывая пыльцу, блестящую на ладонях, Эмма думает о том, что умерла бы от тоски, если бы не вернулась на остров. И даже не знала бы, по чему тоскует, в то время как теперь в ней живёт имя, на зов которого рвалось сердце. Засыпает она мгновенно, стоит голове коснуться подушки, не вспоминая о гневе матери, которая всё время после их возвращения молчала и даже не смотрела на дочь. Однако, именно она будит Эмму, вернувшись из деревни. — Весь Сторибрук гудит о твоих ночных похождениях, — зло говорит она, складывая выглаженное бельё, — никто не поверил в то, что ты заблудилась, Эмма, они считают, что ты гуляла с феями. — Это просто глупо, — пытается протестовать Эмма, чувствуя неясную тревогу, которая, впрочем, улетучивается очень быстро. Она откидывает одеяло и садится на постели, свешивая босые ноги, едва касающиеся холодного пола. — Я не видела никаких фей. Мэри-Маргарет неодобрительно смотрит на неё, качая головой. Видно, что ей хочется сказать очень многое, и может, даже кричать, но Мэри-Маргарет никогда не кричит, она предпочитает разговаривать надменно и почти безразлично, чтобы дать понять, насколько она злится. Но сейчас она едва сдерживается от гнева и страха, кои переполняют её сердце. Эмма поднимается, легко ступая по полу, и подходит к матери, чтобы взять её за руки. Та отворачивается, но Эмма разворачивает её к себе, чтобы заглянуть в глаза. — Я знаю, что ты чего-то очень боишься, — говорит она мягко, — но я обещаю, что ничего страшного с мной не произойдёт. В лесу я просто не могла выбраться, пока не рассвело. Мэри-Маргарет прищуривается, рассматривая бледное лицо дочери, выжидает несколько секунд и освобождает руки, чтобы взять со стола серебристый камень на тонкой цепочке, похожий на луну. — Это выпало из твоего кармана, — её голос звучит глухо, а на глазах наворачиваются слёзы. — Я знаю, кому оно принадлежит. Она знает, кто ты. — Но я не нужна ей, — вырывается у Эммы, и она зажимает рот обеими руками, словно это поможет спрятать прозвучавшие слова. Её сердце начинает колотиться с неистовой силой, когда она видит, насколько печальной становится мать, словно из неё высосали жизнь, оставив пустую оболочку. Потому она пытается утешить её: — Я выросла и больше не нужна ей. Она меня не обидит. — Когда-то я заключила сделку, — начинает Мэри-Маргарет. Ей приходится сесть, потому что ноги подгибаются, отказываются её держать. Кажется, её даже знобит. — Попросила Кальях Варе вернуть мне Дэвида, твоего отца, взамен обещала отдать всё, о чём она попросит. Женщина поднимает глаза, глядя на дочь и ища осуждения, но серые глаза ясны и в них нет ни упрёка, ни обвинений. Она садится рядом, осторожно дотрагиваясь до руки матери. И Мэри-Маргарет позволяет ей, свободной рукой касаясь волос Эммы и заправляя за ухо торчащие пряди. — Но она хотела тебя, а я была так счастлива, что Дэвид вернулся ко мне, что даже подумать не могла, что она захочет именно тебя, — Мэри-Маргарет, несчастная, хрупкая Мэри-Маргарет, верящая, что кроме Дэвида ей ничего не было нужно, смотрит на дочь, которую так долго прятала из страха потерять, из страха, что придётся отвечать за поступки прошлого и не только перед Кальях Варе, но и перед Эммой, которую она так отчаянно пыталась уберечь. — Когда я сказала, что не отдам тебя, она отняла у меня твоего отца, — вновь заговаривает Мэри-Маргарет, — и я увезла тебя отсюда, чтобы ты никогда не досталась ей. Она вдруг хватает дочь за руку, сильно сжимая, до боли, и Эмма пытается вырваться, но не получается. Зелёные глаза матери темнеют от ярости и всё той же застарелой боли, которая, как старый ноющий перелом, не даёт спокойно спать в непогоду. — А ты была в её лесу, с ней. Ты решила стать сердцем ритуала, поднести ей свою кровь, — шипит Мэри-Маргарет. — Знаешь, как зовут тебя в деревне? Они зовут тебя невестой Кальях Варе. Шепчутся у меня за спиной. — Мне она не навредит, — шепчет Эмма. Мэри-Маргарет выпускает руку Эммы, закрывая ладонями лицо, но не плачет. Не получается. Ошарашенная Эмма отступает в сторону, отворачиваясь к окну. Она столько всего чувствует, что кажется, больше никогда сердце её не узнает покоя. До самого вечера её преследует запах раздавленных рябиновых ягод, как навязчивое сновидение. Эмма нервно блуждает по дому, то затевая уборку, то просто слоняясь из стороны в сторону. С матерью они снова не говорят, молча готовя обед, молча накрывая стол для ужина. Эмма в смятении, но сквозь слои разнообразных эмоций просачивается всё тот же восторг, предшествующий грядущему, восторг, обещающий так много, что страшно представить, каково испытать исполнение этих обещаний. Около десяти часов вечера, когда в деревне вспыхивают огни, когда шум на улицах становится громче, к дому Мэри-Маргарет приносят украшенный цветами и серебром паланкин. Девушки, которые должны подготовить Эмму к обряду, приходят раньше. Среди них и Руби с Белль, которые выглядят более кроткими, чем прошлым вечером, когда звали Эмму с собой. Они омывают кожу Эммы отваром из душистых трав, втирают масла, вплетают в золото волос таволгу. Помогают Эмме надеть белое платье с открытыми плечами и вышитым серебром подолом. Мэри-Маргарет молчаливо наблюдает за приготовлениями и только в конце повязывает серебристую ленту вокруг щиколотки дочери. И смиренно кивает, будто принимая поступок Эммы. У ворот уже стоят люди с множеством цветочных гирлянд. Запах стоит непередаваемый, и Эмма, охваченная нечеловеческим восторгом, садится на паланкин, который тут же поднимают несколько крепких парней. И толпа, выстроившись в ряд по семеро человек, двигается в сторону яблоневых садов, где люди, нагруженные овощами, фруктами, люди, несущие сладости, выпеченные всего несколько часов назад, воздадут благодарность феям за защиту и процветание их деревни. Музыка трайбла, пронизывающая этот вечер, заполняет сердце Эммы, которую несут так, как возносили королей. Где-то среди деревьев за ней неотступно следует Кальях Варе, безразличная ко всем дарам и подношениям, кроме одного самого ценного. С таволгой в волосах.