Останови же свою лавину одиночества

«Как хорошо, что ты здесь». Свет опоясывает пространство. Глаза закрываются сами собой от вспышки дня, слезы прорезаются в уголках. Пыльно. Пахнет травой, воздухом кислородным, досками. Библиотека. В моих руках книга. Позади слышатся скрипы, дыхание горячее. Я слышу, но развернуться не могу, как будто в оковах. Дышать становится тяжелее. Воздух нагревается, обжигая лёгкие. Солнце плавит всё, не обволакивает бережно кожу, подсвечивая звёздами изнутри, а хочет посмотреть что под ней, содрать до костей. Тихо. Но в ушах звон и сердце бьётся зверем. -Тебя Пак Чимин зовут? , — этот голос, полюбившийся и родной. Но зачем, зачем ты строишь эту стену, снова отталкивающую меня…собственный голос хрипит, стоны вырываются меж гланд, слезы катятся по щекам молочным, срываясь на ключицы, больно говорить, хочется кричать. «Что за проклятие Ариэль?». -Можешь не отвечать, я знаю, я всё знаю, — тучи сгущаются, почему не осталось ни одного луча?! Чернота. Это даже не ночь. Резко разворачиваюсь к стеллажу, вырываясь из цепких объятий страха. Между книг глаза, не живые и утягивающие верёвку на шее, а сразу убивающие, заплывшие ядом жгучим, с кровавыми сгустками, кошачьи вытянутые. Волк. Он дышит свирепо, загнано, взглядом в угол загоняет и выворачивает, ломая кости, как то солнце, только запах псины прибавляется в пространстве и холодно теперь до невозможности. Тягучие капли ползут по вискам, кожа чешется, ноет, засасывая соль вновь через поры. Зверь рычит, кусается, клацает клыками желтыми. «Ко мне лично послали волка, чтобы домочить последнего свидетеля? Забавно. Почему же вы дали мне выжить? Почему не пришли раньше за мной?!». Животное когтистыми лапами скребёт шкаф, проходясь остриём и по книгам. «Да как ты смеешь». Он кидается, ложится всей тушей на доски. Конструкция не выдерживает, падая на пол, распуская истории древние, разбрасывая тома с продолжением, разлучая корешки сплетённые сюжетом. Я дернулся к двери. Меня не задело. «Гордо умирать от шкафа», — слишком глупо. Лапы вступают по полкам, треск заполняет комнату, оглушает, щепки долетают до щек, царапают жемчужную гладь. Животное рычит только сильнее, напряжнее, хрипы напрягшегося горла начинают заглушать звуки из глотки. Оно замолкает на секунду, будто прислушивается и смеётся после надрывно, зверски, скрежеща шершавыми гландами. Клыками бликует, наступает. В их костянном составе тонет мрак солнца отрезвляюще-холодного, в их глубине рвутся вены, расплываясь маковыми бутонами глубоко под жёлтой эмалью. Вот когти уже стучат по доскам пола. «Всего два шага. Два шага до смерти. Два шага до родителей. Но родители — это не смерть, это свет. При этом смерть — это тьма.  Сколько же значат эти два шага». Последний вдох. Я закрыл глаза. Одна ресница выбилась из-под веера, под тяжестью слезы наклонилась, тычет в слизистую. Неприятно. Все ощущения обострены, когда тьма опоясывает глазные яблоки, заполняя зрачки… когда ты боишься. Когда он уже здесь. -Ты плачешь  что-ли, эй лунатик? «И даже перед смертью он меня достал». Я открыл глаза. Дернувшись с кресла вперёд, я понял, что ничего не изменилось. Ладонями прижавшись к лицу, поджимая пухлоту щек, юноша сполз на пол, подтягивая колени к подбородку. Всхлип. Оглушающий отчаянный. -Сон, снова просто сон… Да убейте же меня скорее! Я так устал, сколько это может продолжаться?! Чувствую, что схожу с ума, постоянно переношу этот страх из года в год, только лучше не становится, иммунитет не вырабатывается от переодичности, страшнее и туманнее эти кошмары с каждым разом. Я начинаю бояться…бояться, что эта боль не будет мимолетной, а останется навсегда со мной, приходя под завывания лунные, стонущие. Я так боюсь…боюсь каждый раз сна, его оков и взбешённых его грез, приходящих не как искрящиеся единороги, а ужасающие псы…волки. Истерика утаскивала Джи, поглощала, заставляя открыто рыдать, заливая щеки морскими слезами, лопая сосуды изнеможденные среди ясных голубоватых очей, распространяя по молоку кожи внутренние убивающие щипы, проявляющиеся веточками кровавыми, заглатывающими персиковую нежную гладь. В это время парень с вороньими волосами наблюдал за всем этим из-за полок стеллажа. Его глаза были расширены, это не удивление, настоящий страх, страх за человека, породнившегося в сердце. Эта эмоция душит изнутри, застывает вместе с лёгкими и колит, расплываясь ядом, тянет, гложет. Но что он может сделать?! Лишь тянуть безмолвно открытую теплую ладонь меж книг, пытаясь схватить, удержать. Потушить страхи все…собой. Но он даже лица не может показать, не имеет прав на это, потому что спугнет, знает наверняка. Ведь выстроенная стена «правды» полностью лжива, охвачена плющом и начинает рушиться. Он не человек, коим его считают, он не брошен родителями, не так крепок и хладнокровен, ненавидит всех аристократов и их зажравшихся норм, коим представился…просто любить горячее солнце, свободу в лугах и прохладе лесов, влажную росу на собственной шерсти, пряный запах цветочных далей, ветра, птиц…и его полюбившегося человека — вот из чего на самом деле состоит юноша.  И прекрасно осознавая это, всё равно гложет себя надеждами…безликими мечтами о  светлом будущем, о Джи в его мире. «Только от того этот мир и сможет стать светлым». -Все же хорошо, ты в порядке? , — выходит как-то жалобно, сдавленно. Совсем не уверенно или дерзко. Так по-детски боязливо, что в этом тоне слышна наивность и буря на раскрасневшихся щечках. Опустив взгляд с розовой макушки, вздымающейся груди, подрагивающей костлявой совершенно спины мальчик нахмурился. Вокруг кресла Джи был рассыпан порошок. Ровный обруч отравы разве что не касался белоснежных ступней, надавливая, заключая в себя розового ангела. Эти частички золотились, перекатывались от непонятно откуда взявшихся порывов воздушных , какие-то комки напоминали пасту из-за смочившего сухую смесь нектара ростков. «Виолы» Это растение крайне опасно для людей. Своим ярким удушающим ароматом оно запугивает сознание, нагоняя галлюцинации, бредни. На волков этому цветку конечно не повлиять, но на нежного ребенка — легко. Если слишком много вдохнуть этих паров, то можно больше не очнуться. «Идеальное средство, чтобы запугать…но кому это нужно». Глуша окутывающий грудь стон, парень осел на пол. «И даже сейчас я по-прежнему ничего не могу.не могу помочь, уберечь, да рядом быть как бы не хотел тоже не могу, неужели это из-за меня, он в опасности… из-за меня». Несколько дней спустя Ничего не напоминало больше о той ночи. Всё остыло, успокоилось. А может и просто усыпляло бдительность своим затишьем. Джи по-прежнему прибегал в своё укрытие светясь радостью от…от чего же? От ожидания встречи, сладких мечт или столь редких шорохов, слов от незнакомца. Смущаясь от собственных же мыслей, он повторял себе: «Ты же даже не знаешь его, перестань быть таким чувствительным» Но внутренний голос снова нашёптывал: «Он здесь, он рядом и тоже ждёт тебя. Наверняка ждёт твоего появления». Боролись не просто фейспалмящий демон и трепещущий  ангел, а внутренний холодный  разум  и  обжигающие чувства, убивающая ожиданием  реальность и близкая мечта, Джи и любовь. Как бы странно это не было, ведь ещё в ту мрачную раскрашенную лишь  кровавыми стеблями бамбука ночь юноша дал себе ясное обещание. Жить для себя, не привязываясь к окружающим, не заставлять себя мучаться в страхе потери. Снова. Не бояться о сохранности породнившегося и не умирать в ожидании его ответов. Но его видно никто спрашивать то и не собирался. Просто влюбиться в незнакомца, не видя его лица, не узнавая о происхождении, образовании, судимости даже может — да легко, почему бы и да. Судьба хлопала радостно в ладоши, потому что каждый день запечатывал ощущения  сильнее, обостряя сентиментальность. Алые кусты роз, что окутывали молочную пухлоту, казалось бы уже заполнили пространство подкожное полностью, однако Джи удавалось багроветь с каждым разом гуще, насыщеннее. Трепет как оказалось нежного сердца перерос в барабанный парад, как и разговоры. Если же сначала это были редкие насмешливые фразы, то они сменилось со временем на затягивающиеся допоздна обсуждения обычной жизни, газетных заголовков и слухов, гуляющих по поселению, ночные шепоты, перерастающие в утренние и рассветные, просто трепет обо всём, чтоб после мысли гудели, отзываясь паровозами в тишине, оглушая. Как и взгляды из аккуратных, «случайно " кинутых — в разглядывающие по долгу и неотрывно, совершенно не скрывающиеся или какие-то тайные, а порой и бессовестные. Совершенно точно даже если один будет бежать, пытаясь держать своё нутро из-за страха за своего любимого, то другой всё равно догонит, не замечая преград совершенно. Они сближались всё сильнее, становясь неразрывными и цельными. Казалось что «Так и должно быть» И откликалось с другой стороны башни: «По-другому и не может» Несясь к друг другу по инерции, двое скрашивали свою жизнь. Превращая ее в витые горки. Ведь когда сердце дёргается от прикосновения к двери библиотечной, когда дыхание замирает от голоса, по которому соскучился за день, и осознание совершенно точно нагоняет краску на шею, ключицы, лицо — ты по-настоящему чувствуешь будто умираешь, готовый к воскрешению вновь. Порой взбудораженный Джи перебарывал свою правильную, воспитанную вообще-то натуру. Притворяясь спящим, заранее отвернув наглядно кресло спинкой к пылающему влажному камину. Забираясь с ногами, откидывая голову, чтоб ключицы выпадали из разрезов овечьих свитеров, колющих нежное  тело. Чтоб почувствовать только на себе взгляд, трепет ощутить арф внутри цветущих и одновременно пылающих огнем лилий в  лёгких, чтобы только колкость не свитера, а непонятного чувства на кончиках пальцев, словно бьющих молний шипящих отразилась так ярко, пугающих и сбивающих тихое дыхание. А после задорно распахнуть очи свои чистые, голубые, холодные, ледяные, но искрящиеся пламенем похлеще солнечных лучей, зацепить взгляд напротив черный, вороньий, тот в котором не то что черти, а сам Сатана с вилами расплясывает, напевая, подзывая Кумамона с его кровавым смущением от пения , играясь факелами и роняя куски лавы в прорезях зрачков. «Да нет, это не любовь, наваждение просто. Так что всё в порядке…» И сдаваясь под шепотом в собственной голове: «Хватит себя успокаивать, это ненормально, но так пьяняще, только благодаря этому незнакомцу ты стал в порядке» -Я уже разговариваю сам с собой и в мыслях, — заметил мальчишка, снова счастливо улыбаясь.

***

Зима близко. Так близко, что мёрзнешь не только по утрам, но и каждую минуту, согреваясь только от камина, или точнее  от того кто его зажигает. Джи крайне неуклюжий, огня боится так-то и пугается молний. Даже спичку с первого раза не зажгет, потому что пальцы потеют от стрекочущей боязни, спичка выпадывает часто или просто не зажигается, издеваясь над усилиями мальчишки.  И когда камин под чьими-то руками умелыми  перед твоим лицом вспыхивает, обжигая щеки, с пальцами контрастируя, проходясь теплом под одеждой, по коже тонкой, чувствительной — ты ощущаешь магию. И даже открыв глаза быстро после розовой неги сна, не увидишь своего спасителя чародея. -Ты такой быстрый, — даже обижался порой Джи. А ещё мысли закрадывались глупые: «Он не хочет показываться, потому что я ему не нравлюсь» или «потому что он думает, что я слишком хорош для него» или «потому что не отстану, если узнаю его лицо, поселение то ведь маленькое» Все варианты приводились к первому в конечном итоге, подытоживая  «я точно ему не нравлюсь». Было и правда уже холодно, а собственная идея убеждала всё сильнее , проскальзывая в голове: «Может встретим вместе первый снег?» Или «Когда идёт первый снег  мне ещё холоднее, может согреешь меня в это время». Идея то может быть убедительная,  да и не такая уж глупая, но как её озвучить вне головы, мальчишка пока не знал. Слишком стыдно говорить такое, да ещё и парню. Стыдно даже осознать эту самую привязанность и трепет, а уж признаться, показать, вообще кажется невозможным. Солнце не такое дурманяще жаркое, больше сонное как будто, окутанное седой дымкой льда. Не желтое, оранжевое или коралловое, а белое, слово большущая статуя , нависающая  сверкающим сгустком снежным. Лишь окрашиваемое восходом в кровавые лепестки сакуры светило являлось на чистое, высокое, холодное даже на вид  небо. -Красиво. А ты любишь холод? , — хриплый, утренний, низкий и уже совершенно точно любимый голос. «Люблю если ты рядом» — хочет сказать Джи. «Лучше снег, отражающий солнце и переливающийся вокруг твоих ступней» — хочет сказать Джи. «Полюблю, если и ты любишь», — последнее, что проносится в его голове. -Я же не заросший шерстью волк, чтобы любить холод, — не понимая истинного смысла для «незнакомца» этих слов, Джи улыбается горько. «Я хотел другое сказать». В ответ слышит лишь похрустывание камина и тишину напротив. Долгую такую, звенящую, и прерываемую той самой фразой. Страшной, непозволительной, от которой вздрагиваешь и начинаешь стучать кулаками, запираясь в стеклянном куполе…ту, которая напоминает сон. -Твое имя Пак Чимин? , — не злостно совсем и звуки клацающих челюстей не сопровождают эти слова, но кровь застывает. К горлу подкатывает металлом, мигом свертываясь, на языке горча. «Нет, нет, нет» — хочет сказать Джи «Ты не прав» — хочет сказать Джи «Просто забудь, это глупость». Холод прошивает неестественный, замораживая не кожу, а кости глубоко внутри, вгоняя снежинки меж крови, царапая их рельефными кружевными поверхностями артерии, вены, капилляры. Забиваясь ледяным сгустком в легкие. Там где огонь остановился, не согревая своим объятием убийственным  лилии, пугая бедные вспухшие цветения морозной крошкой, холодом этих слов. -Откуда ты… -Ох, не пугайся, я не следил или что-то такое, просто в книге, которую ты так любишь читать вслух, разглядывая красоту страниц, написано так аккуратно, несмело даже карандашом это имя… Пак Чимин, -скорее поспешил оправдаться за стеллажом юноша, затаивая дыхание, уже сто раз жалея о вопросе. Он никогда не слышал такого голоса Джи, отрешенного, тихого слишком и ледяного, словно ветер продуваемый подтянутое голое человеческое  тело на  диком  обрыве  после долгого бега в шкуре. А Джи даже кажется красивым собственное имя, данное и правда ему при рождении. Кажется красивым, когда родной голос  напротив произносит его, смакуя и  повторяя вновь. Джи даже бы мог гордо вскинуть голову, ведь его имя так красиво звучит, немного оседая хрипотцой на последнем слоге. Джи даже мог бы посмеяться и вынудить незнакомца показать себя в свете дня в обмен на  правду о своем рождении. Но он молчит, беззвучно открывая рот, хватая аккуратно воздух раз в минуту, словно рыба под толщей льда, неслышная, оглушенная не только холодом сверху, но и отсутствием речи с рождения. Это страшно. Страшно почувствовать эту боль не мимолетной стрелой, а мечом, вставленным в грудь, навсегда застрявшим, навечно оставленным, чтобы уж наверняка больнее. Страх не смерти, а долгой боли, повторяющегося кажется сейчас сна. -Кажется ты осуществил мою идею, ведь внутри у меня сейчас сыплет ледяной первый снег.