Останови же свою лавину одиночества

Хоть библиотека и строилась жителями, не охранялась, доверялась каждому, раскрывая свои деревянные объятия вошедшему, правила всё же здесь были. Не столько правила, сколько договоренности. Для удобства и всеобщего комфорта нужно было карандашом вписывать своё имя на корешок. Так  человек узнает, что книга эта занята, её нельзя просто унести в свои закрома. Дождись и тогда только бери. После прочтения надпись стиралась, титульный лист был вновь готов к трепещущему сердцу иного читателя, грифелю подточенному на своей бумажной поверхности.

***

Джи по-прежнему сидел на полу, подбородок округлый подпирая коленом острым, костлявым, слегка покрасневшим, выглядывающим из одинокой забытой дыры штанины. Взгляд кукольный совершенно застывший, с эмоциями поддельными будто, рушащимися, выраженными в бликах, прорезях синеватых зрачков. Только если Барби будет привлекать этим своего хозяина, как бы "всегда счастливая и рада тебе моя госпожа", то мальчишка явно не радовал. Напряжённые брови нависали поверх очей жемчужными перьями, подпираясь длинными ресницами. Выглядел он и правда мифически, но таил в себе не только сладкую сказку. Собственное имя - табу. Ещё одно воспоминание, режущее, срубающее вишневый цвет сердечного огня. Ведь Чимин - это не Джи. Нет. Боязливый, нежный, добрый, улыбающийся, искрящийся, наивный, невинный словно дитя. Он и остался дитем, рассветным солнцем, сияющим, переливающимся в персиковые волны и обратно в кислоту бордового. Вот кто такой Чимин. Тот Чимин, застрявший в воспоминаниях. Закрытый в оковах сердца ночи среди бамбуковых лопнувших мясистых листов. Джи же и правда бунтарь. Неправильный, влюбившийся в незнакомца, парня. Потерявший счет времени, неизвестный в собственных зеркалах, заложник  своего страха. Не трусливый, нет. Подчиняющийся воспоминаниям, бараном идущий в лес, не подпускающий никого к себе. Даже если внешность одинакова они точно не одно и тоже, да, те же ребячьи щеки, краснеющие от жары и влажности камина, разговоров, взглядов, волосы вишневые сахарные в крупные кудри, высокий лоб, губы мягкие наверняка, теплые до мурашек, обкусанные постоянно, кости выпирающие повсюду, меж которых капли невероятно долго задерживаются, скапливаются, растекаются, лопаются об остроту. Чимин всё же забытая пробная версия, доверчивая, трепетная. Джи - переродившийся, сильный ,наверно, и совершенно точно отрешенный от мира сего, выживший в одиночку, но всё равно наивно зависящий от многих вещей. Книг в пыльной башне, свитеров колющих - мазохист, в такой же любви и нежности.  И даже не понятно, кто сейчас именно из этих граничащих сидит в обруче отравы, волосы забирая за ухо, головой вновь тряся и путаясь в мыслях. Может быть это внутренняя война. Может быть объединение ангелов, черт только и знает. -Чим, - прикусив язык, - Джи, посмотрим на первый снег  вместе ?,- незнакомец всё также тянет раскрытую горячую ладонь, улыбается тепло, измученно слегка совсем, глазами сверкая, сияя чешуёй внутренней, наверняка у сирен заимствованной, потому что та так горит, что ты не устоишь, поддашься этому омуту гипнотизирующему , совершенно точно умещающему тепло и надежду. Наверно, это то что нужно разделенным частям одного розового чуда, чтобы просто зажить. Дышать свободно цветущей грудью, без липких  страхов, оплетающей ноги боязни. Тепло и надежда И Чимин поворачивается, отзывается котом мурчащим. Именно Чимин. Потому что глаза наполненные морской солью и влагой, рубиновая губа закушенная и смущение, ползущее на лоб. Тот Чимин, что был в детстве, до одиноких разглядываний, утопаний в звездном пепле на куполе антрацитовом, до тихого сбора растений подальше ото всех, тот что смеялся  так громко, что по лесу разносился хохот ещё долго - долго, оседая на скалах и верхушках древесных, в ночи сыплясь и отдаваясь в ушах эхом и вновь теплотой, искрами. Ладонь такая большая, близкая, рвущаяся помочь, согреть, стереть исписанные ранее листы. Она родная и правильная. И Пак не боится, доверяет снова спустя годы терзаний, внутренних переделок и сшиваний черными траурными нитками нутра. Просто снова доверяет. Свою маленькую ручку тянет, приближаясь. Чувствует подсознательно горячее касание, не прижимая своей ладони к коже напротив. Около чужих пальцев уже так горячо, согревающе, что лилии в лёгких поднимают свои лепестки, не боясь погрузиться во тьму льда. И сердце выбивается из колючего хоровода снега ранящего и колит и трепещет и биться сумасшедше начинает. Мысль о касании такая недопустимая, но почему-то верная и вытаскивающая. Чужая кожа всё такая же горячая, Чимин так долго к себе прислушивается, но рука всё ещё здесь, рядом, ждёт терпеливо. И Пак переводит взгляд с покрасневшей кожи пальцев выше, тонет в глазах, путаясь в чужих сетях, но вырывая свои давние больные шипы трениями плетеных веревок черных зрачков. И Пак улыбается слегка, совсем немного дёргая уголком губ, и щеки глаза немного подпирают, в солнечный полудиск превращая. И Чимин прикасается. Огонь заполняет лёгкие, вены посиневшие. Пламя несётся повсюду, совершенно. И живот начинает щекотать, и вокруг лёгких, под тугими ребрами вспухают новые соцветия. Лунный одуванчик Он раскрывается и разлетается. Дышать от пуха внутреннего невозможно. Кажется, что умираешь, готовый на всё, чтобы только вновь переродиться и почувствовать снова.  Снова щемящие молнии под кожей, пылающую собственную ладонь, маленькую и аккуратную, плющ врастающий в виски. Потому что в них долбит так, что мир трескается от звона. И эти глаза напротив , они не те хищные, вытянутые. Всё же это не тот сон И Чимин кажется полностью чувствует себя уже ангелоподобным, порхающим, сумасшедшим и просто счастливым. И Чимин внутри возрождается, стены вокруг рушатся,  и он  распахивая руки, кутаясь в будоражащий свободный ветер, смеётся. Как давно в детстве. Заливисто и звонко. -Посмотрим. Мы обязательно посмотрим на первый снег,- шепот Пака робкий, не слышимый даже может, но отчаянный, настоящий, живой и трепещущий. И напротив улыбка растягивается ещё шире, только жаль, что за книгами видна лишь половина лица. "Очень жаль"- думает Чимин Прижимается чуть сильнее ладонью, мимолетный бросая взгляд на руки, алеет ещё сильнее, путаясь в парусах заката. Просто прикосновение, разрушающее мир - почему бы и да. -Ты обещаешь ?,- в глазах напротив столько надежды, что захлебываешься и ощущаешь солнечный свет, обогревающий голую кожу, и глубоко внутри закрадывающийся восторг, и пряность  янтарную на языке, и сладость на кисловатых собственных губах. Упоительно. И Чимин кивает кротко, расползаясь внутри ещё сильнее. Потому что так хорошо. Потому что впервые. Потому что и правда ,наверно, больше не одинок. "Запретный плод самый сладкий"

***

Учёба накрывала с головой, близился мрак итоговых зачётов. Всего настолько много, что руки трясутся от тяжести книг, и выбраться получается на часа два, чтобы снова после бежать в гимназию после ночи за книгами. Запах солнца, полок, сладости  пергамента грел на подсознании. Сердце душило спазмами и рвалось к любимому склону со старинным зданием, прикосновению горячей ладони, разговорам и может быть и ложным, но согревающим обещаниям, однако возможности не было. Правда не было. Волнение с каждым днём росло. Осознание скорого давило, не давая порой уснуть даже на несколько драгоценных минут. Расчерчивая пол шагами, Чимин спокойно дышал, наворачивая ещё круг и ещё. Стрекот цикад, шорохи трав, завывания ветра, бьющегося о стены. Ступни покалывало, полы холодные, не обогреваемые совершенно. Луна заливала пространство, серебрилась и садилась пеплом меж спутанных клубничных локонов, пробираясь под кожу, подсвечивая голубоватым изнутри и залегая серостью на темных мокрых от слюны губах. В темноте ярко горели лишь глаза. Бездумно ходя по своему дому, Пак коротал время до рассвета, уснуть всё равно не получается. Чимин завернул на очередной кружок, зацепляя взглядом тень под дверью. Она скользнула так быстро, но отчётливо. Затормозив, Джи ещё раз посмотрел под дверь, откуда по прежнему изливался холодный лунный свет нетронутой рассеянной полосой. -Да не, показалось,- не успел подумать парень, как волосы на затылке оттянули, охватывая шею тонкую наточенными когтями. Животный страх сковал тело, набрасываясь на грудную клетку и горло спазмом, придавливая камнями. Железный аромат собственной крови забивался в нос, отрезвляя сознание свежей раной у ключиц. Хрипы прерывались стонами, шипением. Виски сильно натягивались к макушке, сдирая кожу. Казалось, что трещины на персиковом полотне  неизбежно поползут рваными радужными расколами. В глазах тонет тень собственного тела, заливаясь толщей темноты и отдельных белесых бликов. Потянув тело назад, Пака потащили к окну. Подтолкнув слабое тело к самой раме, надавливая металлом когтей сильнее, сдавливая, больше душа, растягивая удовольствие от редких трепыханий тела, хрипов с бурлящей в гландах кровью, наивных пальцев пухлых, пытающихся оттянуть лапы от глотки и светом, топящим эту картину в лунном пепле. Раздувающиеся щеки от натуги и распахнутые губы, на них сотни ранок, и это теперь не важно, потому что холод, колющий влажные щеки и освежающий раны на контрасте с горячим телом позади - теперь не чудо. -Почему же ты не просишь отпустить, пощадить ?!,- скрежет, рык больше, сложные звуки, утопающие в звериных инициалах. А Чимин молчит, потому что в душе знал и был готов к подобному. Только опять же жаль одно - тело в могиле забудет то тепло искр пряных во взгляде, свет дымящийся пергаментом и цитрусовой надеждой, да и цветения буйные завянут не от холода даже, а от суровой реальности, улыбающейся миленько и натягивающей шляпу черную с широкими кружевными полями пониже на серость никотинового лика. Потому что всегда так. Всегда, когда находишь счастье, ты должен прочувствовать его цену. Чтоб не искушался боле, следовал и не препятствовал планам, развлекающим богов. Только в темноте все равно вспыхивает огонь. Тот самый затягивающий от факелов Сатаны. Бликует, льнет под прикосновениями ветра, позже складываясь в образ свечи. Той самой первой и такой манящей. Той самой ознаменовавшей о встрече. Первой и ,наверно, неизбежной вообще-то. Свеча вытягивается, распадается длинным лучами. И следует после образ руки, спасительной, большой, горячей, обжигающей ладонь, и молнии проходятся ,казалось бы, уже по неживым пальцам, и бутоны блеклые в груди от чего-то распускаются, озаряя внутри. Свечение солнца, затаенного на лепестках, молний, бушующих повсеместно и пламени, начавшего этот психодел счастья.   Шею не колет, а раздирает. Изнутри прорывает светом, огнем бушующих лепестков. Они так отчётливо различаются в темноте. И чужие лапы с шеи пропадают, оставляя скулеж в стороне и запах поджаренного мяса. У Чимина глаза закрыты, но под веками играют  бутоны среди несущегося розового пламени. Тело подрывает в воздух, озаряется ватным свечением по венам, софитами под кожей, обжигая глаза . В очах зверя, поджимающего лапу ближе к себе, отображается всё тоже нежное тело, только парящее под многоярусным потолком, с расползающимися цветениями пёстрыми, ядовитыми и нежными, слепящими, заставляющими скулить. И шея, некогда опоясываемая костлявой смертью, разрывается свечением особенно сильно. Это даже не пламя, лавина кружевных снежинок, переливающихся, собирающих все образы. Лугов, небес, населения, холодного татами. В них отражается весь мир. В них и есть Чимин. И крик проявляет метку аккуратную чуть выше ключицы. Рисунок стрекозы в полете. Тонкие крылья, глитерные капли поверх и полупрозрачные цвета. Чимин опускается на пол, оставаясь без сознания. А зверь не знает куда себя деть. Прямо на него надвигается наследный правитель, тряся сталью червонной от крови холки, раздирая тьмой в глазах. Его запах оседает вместо когтей. Это убивающий ветер и прогнившие  луга, тоскливые ливни, с яркой пряностью солнечного пергамента. "Теперь не покину, ведь моё отсутствие не предоставляет тебе больше безопасности".