Останови же свою лавину одиночества

Чимин невероятно красив. И это не пробежавшая мгновением мысль, а факт. Утверждение, заставляющее грызть ногти от тоски, потому что мальчишка правды рождения не знает и после стольких лет боли узнать не должен из-за гуковой влюбчивости. Потому что Джи кому-то предназначен. Потому что Чонгук будущий вообще-то вожак стаи, которому не положена любовь. Да и многого вообще-то не положено. Но тот продолжает думать, что запреты созданы для их нарушения. Перед ним лежит его плод больного воображения. Точно, это не может быть истиной. Потому что так мистически. Потому что кожа такая сладкая, когда прикасаешься губами к мягкой  щеке. Потому что тело белоснежное, без единого пятнышка. Кожа прозрачная, тонкая, чистая, фарфоровая словом. Под ней расползается море персиковое, прожилками бургундовое. Потому что ресницы длинные такие, касаются светлых веснушек на пухлоте. Потому что губы такие темные, сочные, мягкие ,наверно, и до безумия горячие. Край огромной колючей кофты был откинут, подтянутый торс манил прикоснуться. Ощутить тепло кровавой дымки, разлившейся, словно сигаретный красный дым вокруг пупка, наверняка тянется выше по грудной вздымающейся клетке и обхватывает острые ключицы. Юноша думает, глаза постепенно поднимая, отмечая «жаль кофта с горлом», моргает пару раз и после замирает. Ворот у вещи широкий, чтобы лицо можно было легко засунуть, когда ветер бьёт по щекам, морозит. Замирает, потому что метка на шее. Призрачная совсем, но насыщенная золотом и кровью сияющей. Стрекоза в полете , а вокруг множество тоненьких лепестков, пылающих в розовых объятьях жара. Чонгук сам сгорает изнутри, потому что метка проявилась так рано и так ярко выделяясь. Потому что она сверкает сказочно слишком на сухой бархатной коже. Потому что она такая же, как у него самого. Парень не моргает, боится. «Вдруг она исчезнет за это мгновение, растворяясь в атомах пылающего нежного тела, вдруг это просто видение больной фантазии». Чон бы ещё долго так сидел, только стон боли перед его лицом был подобен ведру родниковой воды. Мурашки пробежали от самых пальцев до шеи, зарываясь в черные волосы и переходя на выпуклые острые  позвонки. Чон моргает, быстро раскрывая глаза, но рисунок на месте, законном словом, месте. И его кроет окончательно. Чимин. Его Чимин. Так странно звучит, до безумия ,конечно, хорошо, но так чертовски странно. Он ему предназначен, создан для него. Трясущейся ладонью Гук накрывает метку, аккуратно и нежно. Потому что сам знает, какого это, когда изнутри ползет огонь, вытесняясь выше ключицы в рисунок. Ладонь холодная, недавно совсем это была лапа, обмерзшая от осколков стекла, разбитого в порыве злости. Злости на собрата. Под пальцами истинное пламя. Это ощущается жжением, ядом проникающим сквозь подушечки. Но это не так важно. «Какого же тебе, моё чудо» Пак слегка приоткрывает губы, выпуская громкий, звонкий и совершенно точно оглушающий стон. Контраст и правда блаженный, Чон понимает, но так резко это показывать. Всё внутри дёргается, нагревается и набухает, но ладонь по-прежнему остаётся на шее. Не обращая внимание на свою плоть, упирающуюся так неприятно в грубую ткань штанов, юноша Чимина на руки поднимает. Держит совсем недолго. Но этого достаточно, чтобы навсегда запомнить этот атлас любимого тела, волосы закатного солнца спадающие назад вьющимися перьями, чуть выпирающие тазовые косточки и позвонки, совсем крохотный вес и горящий трепет глубоко внутри собственных легких. Даже дышать обжигающе и слишком магически. Всё пылает и аромат совсем тонкий непонятный, но жгучий попадает не просто в трахею и дальше, он оседает на стенках сердца и продолжает пылать, он оседает на костях и превращается в цветочный хаос, растворяя плоть и подрывая тело для полета. Чонгук крайне безумен, возбужден, и совершенно точно опьяняюще влюблен. Синяя тень заправленного одеяла подсвечивается золотом пылающей сакуры, хорошо что не воспламеняется. Что для Чонгука вообще-то удивительно, ведь для него каждое касание подобно пытке и наказанию, приносящему боль настолько ущербную для тела, что это становится наркотически приятно. Это не просто оголенный провод, а дикая молния, с летальным исходом ,наверно, но Чону нравится. Он внутри обугливается, превращаясь в лаву своим существом, даже давно уже бы умер, но это слишком трепетно, ярко и невыносимо хорошо. Чимин для Чонгука в принципе слишком. Слишком красиво, живо, нежно, незабываемо, сладко. Чимин не человек, он истинная магия пламени, цветущая надежда и трепещущая любовь. И Чон убежден в этом, готов каждое утро молиться на Пака, потому что это не просто божество, эта сама суть его жизни, заполнившая душу под завязку. -Мне настолько хорошо, что страшно. Страшно потерять эту живость в своем нутре, невыносимо сильно хочется всегда чувствовать этот огонь, твой огонь. Страшно навредить тебе. Страшно потерять тебя… Наверно ты ни черта не понимаешь, что с тобой твориться. Частично я в этом виноват. Я мог спровоцировать эту метку раньше, её срок был на первую течку. Я так виноват. Слепо следуя за своей любознательностью вначале и глубокой привязанностью позже, я вынудил проснуться твою омежью сущность. Поняв это слишком поздно, лишь когда почувствовал впервые твой запах, волчье чутье всегда сильнее и я был так близко.  И я так виноват. Я правда не знал, что у вожака клана Хаэ родился тогда омега, все были уверены, что ты альфа. Значит это точно только моя вина, не будь меня рядом, истинность бы была для тебя только сказками из библиотечных  книг. Я не хочу насильно привязывать тебя судьбой. Ты всегда жил обособленно, свободно и в неверии. Я пойму, если разозлишься и уйдешь далеко-далеко от всего этого дерьма. Я пойму…но так боюсь этого. Ведь я…люблю тебя, Чимини. И Чонгук не врёт, разрываясь от собственного признания. Думать об этом, скидывая на мимолетность — легко, но признавать, наконец, смотря правде в глаза — удушающе. Нет, Чон не жалеет совершенно, теперь он избавился от ноши, напрягающей его плечи своим присутствием столько лет. Просто признать, что ,да, люблю. Кажется и правда просто, только путь до этого невыносимый, полон шипов сомнения и иллюзии. И внутри теперь не только огонь, электричество, внутри буря собственного  океана сожаления. Всё вращается, режет и упирается в легкие, дышать тесно, всё ещё пламенно и цветочно свежо до белых бабочек перед глазами. И капля горечи собирается на бездонном зрачке, срываясь на плотный ряд ресниц, переползая на щёку,  губу, подбородок. И Чон никогда ещё не плакал, но сейчас ему не стыдно. Потому что эта капля лишь миллиардная того внутреннего крошева. Слеза попадает на чиминову губу. Пак слизывает через секунду и так жалеет о сделанном. Потому что она не его, чужая. Потому что он заставил кого-то плакать. Потому что стыдно вообще-то лежать и заставлять кого-то плакать. Слеза свежая, как мятный лист, холодная и сладкая, а ещё пряно-солнечная. Чимин глаза открывает, вглядывается в темноту, но лишь глубокая воронка затягивает его в свои пучины. Те самые, где солнечно, свежо и сладко. Пак замирает, потому что лунный свет осторожно подсвечивает чужие губы. Израненные, терпкие и мокрые. -Сновидение, — шепчет и тянется рукой, медленно и аккуратно. Только резкая боль в шее проникает глубже, сильнее и быстрее. Тьма снова обволакивает резные горящие холодом льда и трепетом неба зрачки. И Джи снова засыпает, только губы горят, будто обожжённые солнцем, и в сознании не безликая кровавая боль, а истерзанные  мокрые губы. Чимин засыпает, а Чонгук мечется. Взгляд Пака до сих пор в сознании. Обжигающий льдом, пронизывающий морским ветром и аквамарином собирающийся на тех самых посеянных в глубине лёгких тлеющих лепестках. Чувственный безусловно и упивающийся. Обязательства всё ещё есть, но убежденность в их нарушении растет мгновенно. И Чонгук уже уверен, что никогда не отпустит, никогда не потухнет, никогда не случится никогда и будет лишь всегда. Всегда без остатка, всегда пылающе, всегда навсегда. И может Чон глупый, наивный, молодой. Но метка всё же здесь, желает прикосновения, подталкивает к пропасти. «К пропасти счастья», — думает Чонгук

***

Время. Это лишь секунда. Частица. Только сколько этих частиц, никто никогда не будет уверен. Порой частицы крупные и массивные. Медленно проваливаются в часах дня. Иногда же мелкие и слишком быстротечные, неуловимые совсем. Вот и юноша не знает, сколько этих частиц, кажется, он сидит, придерживая Пака за пухлые пальцы,  мгновение, но за окном расцветает солнце, ползет совсем немного через окно, только просыпается, пылая жаром. «Этот огонь явно не сравнится с живостью Чимина». Чимин не солнце. Он что-то большее, всегда светящий, жаркий, расплывающийся милым румянцем. Чимин совершенно точно слишком для Чонгука. Слишком слишком для бедного, юного, влюбленного Чонгука. Наверняка прошло уже слишком много времени. Солнце крепнет, уже почти выбравшееся из сумрака пепла луны. Лучи не останавливаются на стекле, раме, они врываются глубоко внутрь помещения. Полосуют кровать, одеяло белое, помятое, теплое, пахнущее солнцем. И Чонгуку так жарко, он не просыпается из-за света. Но жара, окутывает всё тело. Он лежит рядом совсем с Чимином. Пака укрыл мягкой, тяжёлой даже, тканью ещё давно, потому что если заболеет, будет хуже в сто раз первое время терпеть наличие окрепающей  метки. Сам лег просто сверху на одеяло, но рядом. Так что плечом можно почувствовать тепло другого тела и искры, бьющие по острию нервов от тягуче сладостной близости. Свет янтарный проходится по мирному лицу, отбрасывает тень ресниц, поджигает изнутри кожу. И Чонгук в очередной раз задыхается. Потому что веснушки искрятся так ярко золотом, потому что волосы раскиданные, пушистые, кудрявые и в объятьях солнца горят жемчужинами, блистают соцветиями, потому что мерещится нимб над растрёпанный макушкой. Просто потому что — это Чимин. И за окном искрится лед. Тот первый, незабываемый и ожидаемый. Маленькие снежинки медленно падают из-за антрацитовой ваты. Чонгук улыбается. Потому что так хорошо. Наверняка снег холодный, слегка похрустывающий, режущий шипами, но сияющий, нежный, что мгновенно тает от теплоты чувств. Прямо как Чон. Улыбаться в пустоту — скоро войдёт в привычку. Только пустота нарушается. Чимин ворочается, медленно разворачиваясь от света, пытаясь поспать ещё немного. Солнце всё равно накрывает его с головой, тогда он тычется носом под одеяло, раскапывая себе ход, дышит сипло, щуриться во сне и морщит высокий  лоб, поджимая нижнюю губу. Давится стоном, потому что жарко слишком, потому что рука лишняя какая-то оглаживает бок. Так нежно, что хочется мурчать, выпрашивая больше ласки. Чимин сонно, совершенно очаровательно моргает, хмуря широкие брови и нос от солнца. Розовая дымка отражается на глубине синевы очей. Поволока слез собирается в уголках, вздрагивает от очередного взмаха ресницами. Пак ощупывает руку, тут же убирая. Электричество бьёт глубоко в вены и горячо так. Чимину нравится. Повторяя прикосновение, мальчишка улыбается, играется, хмуриться и завораживает всё больше. Осознание слишком долго приходит к розовому чуду, глаза всё ещё немного закрываются. Чонгук подрывается с места, тихими, но быстрыми шагами удаляясь на импровизированную кухню. Слышит за спиной разочарованный стон отчаяния и ещё шире улыбается. Тихие шорохи, шелесты одеял, скрип полов и топот пяточек. Мгновение тишины. Затем всплеск воды, брызги капель, оседающих звоном на рисунках настенных  и наконец вымученный выдох. Пак заходит на кухню. Чон чувствует, что он совсем рядом, за его спиной. Впереди окно, протяни руку и убеги, но не хочется. По многим причинам. И все сводятся к одной, той что долго стоит в солнечных лучах, всё ещё не желая открыть глаз. А после… -Ты кто такой? , — шепот хриплый, аккуратный, вздрагивающий А Чонгук теряется совершенно. Потому что и правда. Кто он для Чимина? Среди мыслей мелькает блик снега, тот ещё больше сыпет, устилая всю землю пухом льда. -Тот, кто желал о снеге...первом снеге, — дыхания нет, лёгкие давят, но реакция за спиной важнее. Важнее жизни даже наверно. А Пак не может поверить. Этот совершенно точно  любимый  голос, хрипловатый и уютный тембр, уставший. Прямо перед ним, без масок, без укрытий и пряток. И Чимин срывается. В несколько слишком больших для него самого шагов преодолевает небольшое, но такое ощутимое расстояние. Прикасается ладонью к напряжённым лопаткам и замирает. Ток, тот самый, болезненный и приятный до пчел в животе. Недолго думая прижимается всем телом вплотную, обвивая руками. В очередной раз в пространстве теряясь. Под одной ладошкой  твердые мышцы, перекатывающиеся кубики, под другой бьющееся зверем сердце. И Чимин не понимает от чего сознание растекается  быстрее. Прижимается ближе, чтобы не только ладошками, но и телом ощутить ритмичные  удары аорты. Тлеет, распадается и кайфует, вскипая огнями красными снова и снова  от собственных  мыслей. А Чонгук не знает. Ничего не знает. Ощущает  себя впервые так ничтожно. Рядом с ним ты не сильный и не смелый, желе из эмоций и трепыхающий лист. И Чону определенно нравится. Совершенно всё нравится. Эти ладошки на теле. Тепло позади и единое сердцебиение. А ещё дыхание сбитое в макушку самую и лёгкий, звонкий смех -Дыши, — Чимин издевательски прижимается ближе некуда, прося о таком сложном и невыполнимом сейчас. Чонгука это заводит до коликов. Потому что настоящий, настойчивый, родной. Пак даже не сразу видит снег на улице. Опускает ладони ниже, двигаясь снова по торсу вверх. Оглаживает и наслаждается. Потом совсем безумным становится, указательным пальчиком тянясь легонько ниже, ниже пупка, совсем интимно. Чонгук не двигается давно, но сейчас казалось остановилось совершенно всё. Невыносимо и требующее повтора, полное противопоставлений утро. Чимин пыхтит, дышит завороженно и часто, останавливается на кромке черных штанов, ногтем нажимая на лоснящуюся кожу. -Стоп, — хрип, непонятный даже для самого Чона, но молящий и явно переполненный эмоциями. Чимин краснеет до самых пят, охает и убирает нежные ручки на чонов пояс, обхватывая талию, аргументируя: -Чтоб не сбежал Чонгук улыбается, чувствую чужое трепыхание в груди. А Чимин аккуратно двигаться по кругу начинает, переступая по холодному полу в сторону и ещё, и ещё. Тихо топая, Пак перебирается таким хороводом вперёд Чонгука, всё ещё обхватывая конечностями, и не важно, что пальцы не достают друг до друга, не позволяя сцепить за чужой широкой спиной. Голову поднимает выше, натыкаясь на могучую грудь, слегка поднимающуюся при редких вдохах. Ползет выше до вздрагивающего кадыка, острой челюсти. С его ростом лицо не разглядеть, если прижимаешься вплотную, но отпускать Пак не хочет. Встаёт на носочки, тянется вверх и к нему наклоняют голову, завороженно расширяя глаза. Адреналин. А Чимин давится вдохом -Чонгук, — тихо совсем, невинно, растерянно «А чего ты ожидал, сам выстроил стену лжи, глупый, глупый Чонгук» Но Пак не сбегает. Рассматривает долго и порывисто после подаётся вперёд, отталкиваясь слегка от могучих плечей, прижимается к губам. И вспыхивает, вспоминая их мокрыми, растерзанными, и правда сладкими, но теперь ещё и  обжигающими, мягкими и до безумия вкусными. Просто прикосновение. И мир Чонгука просто делится на до и после. Они оба не соображают, просто чувствуют всё сразу и сейчас. Жгучая пряность и нежная сладость - вот их вкус завтрака. Глаза не закрывают , наблюдая друг за другом. Но у обоих искры сатанинские и распускающиеся пламенные цветы. Чон следит за смущением, что заполняет кончик носа, щеки, глаза немного, виски и центр лба. Такой прелестный. Очередная вечность. Только она не мучительная, а приятная до дрожи и тягучая где-то глубоко ощущениями внутри. Чимин опускается на полную стопу, взгляд не отрывает, но читает в его отражении снег, рассыпающийся хлопьями лилий и пыльцы с небосвода. Резко оборачивается и замирает. Всё кристальное, чистое, сияющее, белое. Веточки хрустальные, подрагивающие и переливающиеся глиттерными  подмигиваниями. Ветер слегка раздувает стену пуха, кружащегося и идеального. А от окна чувствуется холод. Невероятно. Чимин  отстраняется от окна, опираясь на тело уже позади себя. Горячее, твердое, готовое всегда поймать. По спине проходятся мурашки, и Пак прижимается чуть ближе, дабы согреться, холод с босых ног отдает во всё тело. Но вместо горячих объятий заливается краской моментально и разворачивается к Чонгуку снова лицом. Смотря испуганным взглядом на выпирающее возбуждение. -Чон.гук.ка,- омега не знает как реагировать, глядит по-кукольному. Но Чон лишь неловко улыбается и слеза срывается с его ресниц, проносясь через всё лицо оседая на губе Пака. И Джи вспоминает  всё, понимая, что это не сон и алеет пуще прежнего прокручивая: «…пойму…но так боюсь этого. Ведь я…люблю тебя, Чимини» -Я люблю тебя, мой Чимини, — слышится сверху и Чимин вздрагивает, улавливая смысл слов через долгое мгновение. Подаётся вперёд и обнимает, утыкаясь животом в столь неуместный бугорок. Тут же отпрыгивая, закрывая ладонью глаза и тыча пухленьким пальчиком на деревянное корытце за ширмой -Т...туда Чонгук солнечно улыбается. Аккуратно подходя к такому беззащитному Паку и нагло оставляя теплый поцелуй на лбу. Разворачиваясь и поспешно удаляясь от Чимина. У которого к слову совершенно нездоровое раковое смущение, явно выходящее за пределы ладоней.