Останови же свою лавину одиночества

Вообще Чимин воспитанный мальчик. Наверно поэтому сейчас не знает куда деть своё бренное тело. Особо он не думал о последствиях, когда отправлял Гука в корытную «комнату». Это первое, что пришло на ум. Чимин всегда снимает напряжение в мышцах холодной водой, но видимо член не спина. Если подумать Пак и правда никогда не возбуждался. Было как-то не до этого. Стоял лишь один вопрос о выживании в одиноком родительском доме. Поэтому сейчас чужие хриплые вздохи с порывистыми руганиями  весьма в новинку для побледневшего юноши. Надо бы выйти на улицу, подышать и подождать. Потому что Чимин вообще-то сам наверно виноват в таком затруднительном положении Чона.Увлекшись игрой, он распустил свои руки. Становится ещё невыносимее, потому что кого-то так ведёт от него. Неуклюжего и обиженного судьбой, женственного парнишки.Карусель в голове  кружит сильнее и собственный низ торса давно напряжён, и Паку стыдно признать, но он был бы не против помочь сейчас Чону. Сердце так пульсирует. Эта сладостная и до трясучки страшная мысль, от которой подвисаешь на мгновение.Снег по-прежнему сыплет ледяной стеной, но успокоения от белоснежной картины не ощущается, потому что в голове вата чернеющая, на руках липкие капли пота, а в ушах издаваемые в другой комнате стоны. И мальчишке не легче от холода, потому что внутри не огонь, а воронка лавы. Чимину грешные мысли вообще в новинку, но прямо здесь и сейчас он бы отдался Чонгуку. -Ведь я тоже его… люблю. Пухлые пальцы тянутся к кромке собственных штанов. Резинка у них давняя и растянутая. Пальцы свободно проникают, чуть царапая тонкую красную кожу под пупком. Чимин резко останавливается, потому что неправильно, как-то всё неправильно. А потом вспыхивает сильнее, вздрагивая телом. Потому что горячие, чуть мокрые  ладони  оглаживают покатые  плечи через вязку свитера. И это так невыносимо хорошо. Мальчишка не скрывает первого несдержанного вздоха. — Чимини, позволь мне открыть твой мир шире историй, — Чонгук вообще-то тоже интеллигентный и воспитанный, но от Чимина кроет не по-детски. Дрожит не только дыхание, все вены с ним заодно, а внутренний зверь давно уже воет. И Чимин пропадает с радаров мира. Это так за гранью. Если бы это был персонаж книги, то наверняка дыхание давно бы сбилось, ещё в начале страницы,  и Джи шептал уже бы своё согласие, потому что этот недотрога из истории слишком долго думает и боится решиться. Но ведь Чимин сейчас не перед книгой и это реальность, выбивающая землю из-под пят. И, что ещё удивительнее, он  не боится, а сам плавится и хочет, но что-то останавливает, сея сомнение и страх. «Наверно потому что впервые». Чимин разворачивается своим побледневшим ликом к Чону, заглядывая в глаза. -Ты расскажешь мне, что происходит…почему всё так болит и сердце разрывается от огня? , -в уголках скапливаются слезы. Только теперь это не страх или горечь, а светлая искренность. Чимин и правда доверяет и уже знает ответ наперед, потому что уверен, Чонгук будет рядом. Ведь сейчас он стоит и крепко держит ладошки, улыбаясь так ребячески широко и просто. Вопрос то риторический, но Чон всё равно слегка кивает, наклоняясь к самому лицу Пака. -Даже покажу, мой Чимини,- Чонгук обхватывает ладонями талию, прижимает к себе и поднимает. Пак только успевает зацепиться ногами за рельефные крепкие  бедра. Аккуратно передвигая Чимина, Чон не позволяет себе лишнего. Держит за талию и улыбается ярко, касаясь каждый раз тёплыми губами лба напротив. «Я уверен, что он и сам умеет летать» — и эта мысль настолько реалистична, потому что лопатки такие твердые и выпирающие, когда опрокидываешь Пака на кровать, приземляя на свои ладони, они точно хранят в себе ряды лёгкого оперения. Смех Чимина, как анальгетик. Солнечный, разливающийся и звонкий. Глаза распахнутые, ожидающие. «Точно словно ребенок». Чонгук достает свои ладони из-под лёгкого тела, аккуратно прикасаясь к животу. Совсем немного оглаживая. После берет маленькую ладошку завороженного Чимина и легко поглаживает выпирающие белоснежные костяшки. -Прикоснись к шее…там где горит. И Чимин слушается. Осторожно нащупывая пальцами застывший рисунок на коже. Охает, но без команды руку не убирает, смотрит в ожидании. -Это твоя метка, она появляется у чистокровных омег, — начинает Чон, не пропуская и единой эмоции на чужом лице. -Она тебе нравится? , — Чимин забавный, совершенно очаровательный и до чёртиков прекрасный. Особенно, когда ничего не понимает, но всё равно интересуется чужим мнением в первую очередь. -Да ведь…у меня…неважно, — наверно слишком рано, потому что Чонгук признаться в истинности не может. «Вдруг это будет обременительно для него». -У тебя такая же, — задумчиво тянет спустя мгновение розововолосый, закусывая губу. Альфа удивлённо смотрит, совсем не моргая, и поверить не может в услышанное, а мальчишка продолжает, — я видел в библиотеке, когда ты зажигал камин. Стрекоза. Она тогда так ярко сияла и переливалась от юного, недавно разожженного пламени. У меня такая же? , — и на Чимина ведь не разозлишься никогда. Даже если тот притворяется спящим в самый ненужный момент. -Похожая, она прекраснее…как и ты сам, — Чонгуку кажется, что он и сам скоро начнёт краснеть до самых кончиков ушей. Потому что Чимин — это лучше, чем свобода, воплощение  теплоты в целом океана, в  котором утопаешь и спасаешь себе  жизнь, избавляясь от черноты. -Подожди, Чонгук,  ты сказал…я омега? Но ведь в нашем мире… -Твои родители не были людьми, я мало знаю, нам нужно к моему отцу и тогда уже спрашивать о них. Но да, ты омега, Чимини. Твоё тело будет реагировать на альфу, ты нежен и невесом, прекрасен словно цветок. У тебя проявится аромат собственной кожи, и если я сделаю вот так, — Чон нежно ведёт ладонью от колена до внутренней поверхности бедра, — то тебе, — звонкий  чиминов стон, — будет прият..тно, — рвано заканчивает свое повествование парень, сжимая ладонь на чужой ноге чуть сильнее, упиваясь звоном в ушах и наслаждением напротив. -Но если у нас одинаковые метки, значит ты - мой аль.фа? , — голос дрожит, но не от испуга. В ответ получает заторможенный кивок и резко садится на кровати, оказываясь у самой чоновой груди, опираясь ладошками позади на покрывала. Перед ним картина маслом: сквозь белую футболку виднеются округлые ореолы сосков и вздымающаяся грудная клетка, выше острый кадык, губы бронзовые от солнечных лучей  и истерзанные, но это не так важно. Шея привлекает мальчишку. Нагло оттягивая пальчиками ворот светлой ткани, Чимин вздрагивает. Потому что так близко видеть этот рисунок — невероятно, касаться пальцами миф и наблюдать за бьющейся жилкой. И правда стрекоза. Кровавая, с асфальтовой сияющей чешуёй на тельце и россыпью теплых кристаллов вокруг. Изображение, как из старой книги, живое и хранящее историю, где-то как будто помятое, выцветшее по краям. От очередного касания шеи его отрывает скулеж где-то сверху. Чонгук плывет, он никогда не был настолько разгоряченный и пылающий всем своим нутром, но ещё когда и к телу прикасается любимый человек, с нажимом проходят по чувствительной вене, удержать себя становится совершенно невозможным. Юноша наклоняется к Паку. Легко прикасается к кончику носа, оставляя своё тепло и на переносице.Смотрит неотрывно напротив, после опрокидывая омегу на перину. Чимин растерянно хлопает глазами, замечая в черных очах молнии и расширяющиеся грани кровавых подтёков. Гук поглаживает бок чиминов и целует в висок. После прижимает ближе, упиваясь дрожью единой аорты. — Давай полежим так немного. Чимин дышать боится. Тепло и трепет будто перекрывают дыхательные пути, разрастаясь в махаонов. -Эта кровать никогда не была ещё такой удобной, — шепчет Пак, закрывая глаза. «Ты мне правда  очень дорог» -, у Чонгука непроходящая эрекция, но нежности больше, она перевешивает свои биологические потребности и щемит не спермой в мозгу, а цветами в сердце.

***

Чонгук просыпается от шёпота горячего в самое ухо. Озноб ползет по затылку, а тело тянется к Чимину, прижимая к себе сильнее свернувшегося ребенка. -Я признаю, что был не прав. Но до сих пор не могу поверить, что он принял всё так просто и легко. Либо я ошибся в заклинании печати, что невозможно, -розовые ясные глаза сверкают в темноте, вглядываясь в лицо Чона, — либо он слишком глуп, что не осознает серьезности всей ситуации. Неужели его не пугают надписи на стенах в его доме, зерна аконита. Объявлена охота, и это ощущает весь клан. Что теперь делать, Чонгук? Когда истинность проявилась. Как поступить? Его нельзя оставить в мире людей, и ты это понимаешь. Все понимают, но это слишком неожиданно и сбивчиво. Всё не по плану, все старания… -Я заберу его, — прерывает Чонгук отчаянный шепот, уперто вглядываясь в кисельные глаза старшего. Я не оставлю его, Джин. И он не знает. Ничего не знает о кланах, угрозах. И я надеюсь, что не узнает. -Но ведь нельзя идти утром, закрывая  атласом черной ленты глаза. От света не убежать в любом случае. Если  он не знает о битве миров, то надеюсь о своем роде ты рассказал? Или просто так тут лежишь, оплетая его омежье тело лапами? -Сегодняшняя реакция не так важна. Я боюсь его ответа, когда тот проснется и не будет так обескуражен моей личностью перед носом. Я думаю, что он не осознает ещё, что не человек. Что мне сделать, как подготовить? Ещё хуже, что скоро течка. Он не будет готов ко всему сразу и я так боюсь…потерять, отпустить руку, если попросит. -Не слишком ли ты много боишься? Ты за него в ответе. Зачем таскался, раз сейчас столько переживаешь. Раньше надо было думать. Чон, единственное средство тебе прекрасно известно. Если он захочет изгнать свою сущность… -Знаю. Прекрасно знаю. Истинное желание  омывается и ограняется только в истине боли. Ты прав, если он правда пожелает изгнать свою сущность, то мы поможем ему. Только ты ведь понимаешь, что и я умру. Единственный наследный вожак. Меня разрывает. С одной стороны Чимин, взывающий и упрашивающий, а с другой кровавая резьба за трон. -Не думай о плохом. Он ещё не принял решение, — отвернувшись спиной, Ким продолжил, оглядывая юношу через плечо , — но, зная мою историю истинности, наверняка твоё сомнение по этому поводу отпадает. Ты выберешь любовь, Гукки. Даже если придется отдать свою жизнь и гордость своего народа… твоё сердце сделает всё для этого мальчишки. Я чувствую это. И поддерживаю тебя, мой вожак. Истинность странная штука, ошибка в формуле которой приводит в неизбежность, — во мраке слеза, собирающаяся на горящем зрачке мерцает алмазами, опадая на коричневые  длинные  ресницы. Мне пора. -Позаботься об отце. Он переживает, хоть и в ярости, я уверен, — кинул в след скрывающейся кошке Чон.

***

Шершавые  обжигающие ладони ползут по шёлку моего тела. Жар прерывается холодом и в замкнутой петле продолжает крутиться на грани со снегом в мозгах. Темно, мало что видно. Собственное тело мерцает розовым огнем изнутри. Всё липнет, вены дрожат. Дребезжание проходиться волнами, снося рамки сознания. Глаза открывать под весом ползущих капель  не хочется, но картина стоит усилий. Чонгук невероятен, такого больше нет, кровь ночи не может струиться под чьими то ногами, служа псом. Не могла до него. Темнота не отталкивает или пугает, она стелиться  по телу Чона, самодовольно облизывая  выступы. Тень обдувает  вздувшиеся вены, мышцы, не открывая завесу полностью, но позволяя утонуть в этом кусочке. Эйфория накатывает, укрывая с головой. Мозга как будто нет, мысли плавятся и уезжают на голубом вагоне всё дальше, когда губы мажут по шее, острием позже закусывая ароматную кожу, вороньи растрёпанные локоны щекочут ключицы, а сам давно стонешь как последняя сука. И вспышка света не отпугивает сладостный мрак. Два ,несуществующих в одном, смешиваются. Бронзовая кожа теперь лучиться, подсвечивается медом солнца, вниз ползут приторные патоки, когда на другой стороне всё ещё тени, зазывающие прикоснуться, изучать не глазами, а вылизывая языком, проводя ладонью. И я тянусь вперёд, потому что невыносимо. Невыносимо хорошо, жарко. Я тянусь, почти прикасаюсь, чувствуя жар совсем на подушечках собственных пальцев, и Чонгук загнанно зверем дышит, опаляя щеки дыханием. Насколько же приятна сталь мышц? -Чимин! Пак Чимин, черт тебя подери, если ты сейчас же не откроешь глаза, я не отвечаю за последующее убийство! Чимин! На губах соленый привкус сна, в голове всё ещё гул стонов и звонких вздыханий. Вокруг темнота, всё ещё жарко. Голос Чонгука испуганный и надрывный. Воздуха не хватает, я тяну ладонь вверх всё ещё в сонной дреме. Лёгкие покалывает, но света всё ещё нет. -Чимин, — пухлые пальцы хватают, сжимая и тонкое запястье, поднимая вверх. Чонгук напуган. Это видно по взгляду, растрёпанным волосам и побледневшим подтянутым щекам. -Чонгук, — только и может произнести Чимин, садясь на кровати и оглядываясь. Вытирает после обжигающие слезы, щуря глаза на солнце, прикрывая зрачки залитые солнечным аквамарином. «И когда я успел заплакать?». Чон смотрит внимательно, настороженно. Пак сидит в своих мыслях ещё какое-то время, опираясь ладошками о матрас, тряся в огне света распушившимися клубничными завитками. Кожа сверкает розовым глиттером и на пухлоте щек вновь озаряется рубиновой крошкой. Очарователен. -Все ведь в порядке? , — порывистые и нежные объятия, прячущие от всего ужасного в мире. Чонгук ладонями ведёт по позвоночнику, прижимая к себе ближе трепыхающую грудь. Лицо Чимина где-то в шее, но он уверен, что тот весь горит лицом, будто сидит в темноте перед полыхающим костром. И так тепло не от янтаря полуденного солнца или стока одеял вокруг. Тепло от тел друг друга, от распускающихся внутри цветочных цунами и текучей по шипам листьев лавы. -Ты плакал во сне, колыхая коленями одеяло и комкая ладонями над головой подушку. Всё больше забирался под пух одеял и хныкал, рвано дыша. Я откинул одеяло, но ты натянул его вновь, сильнее кутаясь и ещё больше напрягая горло хрипами. Я так испугался за тебя, плохой сон? , — и глаза у Чона такие темные, с тёплыми бликами по кругу в глубине, с золотыми рыбками на дне и соврать так стыдно, но и признаться, что происходило во сне ещё более невозможно. -Н...нет, всё хорошо, во сне не было ужасов, — Чимин не горит, он распускается розой, стремясь к бордовым лепесткам из розовых. Правд..да , Чон..нгук, — и он наверно верит, улыбаясь и обхватывая горячими мягкими  ладонями лицо, оставляя поцелуй трепетный на лбу и все равно сладкий на губах, отдающий бабочками меж костей, трахеи. -Мне нужно показать тебе кое-что, пойдем, — Чонгук вглядывается в глаза, вновь утопая в небесном олове, зарываясь в лазурную вату резных зрачков, нежно гладит ладонь, поднимаясь большим пальцем от запястья и вновь до самых кончиков маленькой ладони. После аккуратно тянет с кровати, сам встаёт на ноги и поворачивается к обомлевшему Чимину, раскрывая объятия. «Так волшебно». Янтарь дня заливает комнату, отражаясь бликами меж спутанных рельефных рисунков, оседая в глубине мазков и вновь возвращаясь на стеклянную гладь. Лучи глубоко под кожей, в черном омуте и на истерзанных вишнёвых губах, а ещё тени залегающие среди мышц раскинутых рук так красиво контрастируют со светящимся, горящим Чонгуком. И Чимин снова теряется во времени. Спрашивая в очередной раз, а не продолжение ли сна сейчас перед ним. Склоняет растрёпанную голову, так что локоны кудрями щекочут ключицы и заползают на чувствительную ,от чего-то, шею.Вообще весь Чимин в последнее время слишком чувствительный. Каждый участок кожи эрогенный, горит и колет, а после прикосновения скользит мурашками. И это так странно.Безумно и невероятно. И всё же слишком странно. Пака не покидает фраза Чонгука о омегах, родителях, другом мире. Он конечно подозревал, что с ним что-то не так. Женственный парень всегда выделялся, закрепляя статус бунтаря, но сейчас просто взять и сложить все пазлы, прокричав «Эврика» не получается. События не реалистичны, и мозг до сих пор верить отказывается. Чонгук рядом, он поддержит и расскажет. Всё обязательно расскажет. Только реальность всё равно не вяжется. Это не пугает, наоборот привлекает. Просто странно. Джи и не против быть омегой. Все эти истории из библиотеки происходят с ним, и это зачаровывает. Истинность всегда ассоциируется с чем-то теплым и интимно родным, созданным заранее и невероятно идеальным, гармоничным. Такая инициатива лучше, чем одиночество в библиотеке до конца своих дней во всяком случае. Чимин с расспросами не лезет. Успокаивая свои мысли для начала и уже полученную информацию. Он верит, что Гук знает, как лучше всё рассказать. Он и правда доверяет. Доверяет, когда падает в объятия, цепляясь руками за шею, спину напротив. Скользит пальцами по хлопку белой футболки, утыкаясь носом в солнечную пряность пергамента. Улыбается шебутно и совершенно точно знает, что готов ко всему. Чонгук подхватывает тело, держит, к себе прижимает за тонкую талию, вдыхая аромат сна и свежести с волос. Вообще на улице холодно, как никак снег сыплет, оседая льдом повсюду. Но жара изнутри отвлекает, расползаясь от касаний лишь сильнее. Чон выносит Чимина на улицу и в очередной раз убеждается: «Чимин и есть солнце». Снег начинает мерцать сильнее, закутывая в своем отражении лепестки огненной сакуры. Лучи скользят по мягкой коже, не согревают совершенно, но наверняка так идеально сочетаются с подтянутым телом, чуть видными костями и багряными венами, что скользят дымкой под призраком белой кожи. -Закрой глаза, это не страшно и быстро, — у Чонгука пар изо рта рассеивается киселем в воздухе, а ещё глаза сияют слишком обворожительно среди крошева вороньего. И волосы, растрёпанные в стороны, чуть колышатся на ветру. Чимин верит ему. Всему Чонгуку. Беззаботному и грозному, безрассудному и порывистому. «Надеюсь я не пожалею об этом», — Чонгук Пака опускает на деревянную ступень  перед дверью дома , где заранее приготовлены овечьи валенки. Джин постарался. Альфа держит за ручки Джи и вглядывается в лицо, запоминая подрагивающие ресницы, розовый нос от холода и локоны, носящиеся облаком вокруг от ветра. После раскрывает ладонь и отворачивается. Чимину не по себе. Интересно до жути и страшно. Потому что за руки больше никто не держит, шорохов рядом не слышно, и свитер теперь кажется не таким уж и теплым. Ожидание искрится на кончиках пальцев, и ресницы давно уже окутаны талой водой от небесных льдинок. Все ощущения обострены, и можно услышать треск промерзшей коры, звон облаков в вышине и собственное гулкое дыхание, что по пухлоте щек скользит  летучим паром. Обхватив себя ладошками, Джи садится на корточки, тыча носом в сведённые колени. Совсем рядом слышится вой…да не, показалось наверно. Чимин ждёт терпеливо, а после отпрыгивает в сторону, распахивая небесные очи. На шее до сих пор липкие мокрые капли, оставшиеся после прикосновения…языка? «Может мне не показался тот вой?» Чимин ощупывает шею, но та уже сухая и бархатистая совершенно. Смотрит по сторонам, но кроме белого кружева, в мире ничего нет. За спиной мерещится тень, поворачивая голову, Пак замечает ускользающий пушистый конец. Быстро встаёт на ноги, разворачиваясь всем телом под порыв ветра, оглядывая угол дома, ещё раз всматриваясь в туманное изображение. Идёт после, аккуратно заглядывая, голову наклоняя в сторону. И вновь тень за спиной. Пак резко разворачивается и успевает лишь вздохнуть, задержав дыхание, позволяя талой воде сочиться по щекам, срываясь с глади ресниц. Перед ним все ещё стена снежная. А в отражении её горящие черные омуты, черная шкура, лоснящаяся  плотная, и в голове мысли чужие плывут: «Я же говорил, ты больше не одинок». -Не может быть. «Не бойся меня». -Чонгук... «Я люблю тебя». Волку врать не свойственно. И Чонгук доказывает правоту слов. Одним прыжком набрасывается на Пака, в воздухе переворачиваясь. Мальчишка падает на волка, обхватив руками матёрые бока. Зарывается носом в длинную шерсть, щекоча губы горячим мехом. После глаза испуганно поднимает, всматриваясь. Но перед ним не хищник, Чимин понимает это. Но не верит. Всё равно не верит. -Люди в волков не превращаются, Чонгук, — надрывно шепчет омега. Скатываясь на снег. Не моргает, долго вперёд смотрит. Туда где лес бушует, срывая вой на тонкие ветви. Слышит скулеж за спиной. Но не поворачивается. «Я ненавидел волков. Желал уничтожить каждого…но в итоге я сам полюбил его...монстра, одного из убийц». Чимин тонет. Взгляд мутнеет, а разум запирается на засов. Снова. Джи не плачет, не утопает в проклятьях и не жалеет псиноподобных. Но сейчас здесь Джи нет. Наверно, поэтому Пак плачет, утирая ледяные слезы с красных щек, шепчет вопросы  горячо в небо и всё же поворачивается к волку. Тот сидит, опустив морду вниз. «Наверно тоже думает». Мальчишка отворачивается. Голову на коленях острых укладывая, губы посильнее сжимая, чтоб ни звука не проронить. На спину опирается теплое тело. Чонгук перевоплотился обратно, обретая уязвимую плоть. Чон чувствует каждое неровное дыхание под своей кожей. Молчит долго, горло начинает покалывать от слов, проскальзывающих в глотке лезвием. -Моя основная задача была — сохранить тайну существования наследника клана Хаэ. Сохранить твою жизнь, оберегая издалека. От врагов, похожих на нас с первого взгляда. Я приносил тебе в дом еду, травы и коренья. Даже таскал у нашего лекаря дорогой женьшень, когда ты заболел и долго не появлялся в школе. Эта была королевская тайна, только три человека знали где ты и кем являешься. На вид человек, никаких следов не оставляешь в виде запаха или шерсти. Поэтому тебя и не могли выследить. Тогда ты был в безопасности. Но...я не мог просто приходить тенью, удаляясь ещё тише, чем прибыл. Ты влек меня. Я рос, повторяя за тобой, изучая твоими глазами мир. Это было под запретом. Отец доверял мне, но я все испортил. Нарушив черту, разбудил омежью сущность в твоём нутре. Поэтому тебя выследили те звери. Поэтому у твоего горла оказался кинжал. Я во всем виноват. Ты бы жил, как человек. Один. Похожий на других…прости, я отведу тебя к началу, мы может стереть твои воспоминания...и ты будешь... -Снова одинок? , — Чимин смеется надрывно, голову с колен поднимая. Я не был похож и не буду никогда таковым в окружении людей. Я родился тем, кому предначертано знать. Я не хочу терять память, Чонгук. Даже если меня убьют, я не хочу умирать в забвении. Я и так многое упустил. Просто…это совсем не просто. Как будто нужно перерезать собственное горло, перетерпеть боль, чтоб просто переплыть океан, узнавая острова новые. Переступить через себя, страхи и устои внутренние.  Это ведь по-прежнему  ты, даже если под шкурой, ведь так? И я омега, просто в оболочке странной, человечьей. Я из нас сломанный, да и виноват не ты. Всё те звери, убившие мою семью, они ведь начали эту канитель. Я не хочу забыть тебя. Почему, когда только чувствуешь себя живым, нужно умирать? Я так не хочу, не могу. Мы выбрали этот путь, давай же пройдем его без поворотов в холод забытья. Знаешь, ты мне тоже дорог, Чонгук. Цена за этот трепет. Какова она? Осознаем ли мы это вовремя, или додумаем сами после, утопая в эйфории. Каждый заплатит свою цену, но в приоритет возводить ее или нет, вы решите сами.