Останови же свою лавину одиночества

Белесый кисель волочится с ледяным вихрем, переплетается и начинает обретать вишневые блики на размытом одеянии. Солнце в вышине, за белым паром снега, несказанными словами и молчаливым трепетом. Лишь оранжевые лучи проникают в созданный купол правды, оплетая мокрые ресницы, меж локонов укладываясь золотом резного дня. Сидеть спина к спине. Спокойно и так невыносимо. Хочется посмотреть в глаза, улыбку вновь словить, а ещё больше услышать фразу о глупой шутке, не дождавшейся 1 апреля в хламе мыслей. Хочется, но изнутри лезет желчь, опустошение изгрызает  душу и спокойно вздохнуть не даёт. Всё так сразу и вместе, спустя столько лет правда показала истинное лицо, раня рассудок. Тихое дыхание прерывается, сменяясь на частое. Чимин прислушивается к звукам за спиной, к Чонгуку и снова лихорадочно хватает воздух холодный и колючий губами. Хлопья кружев перекрывают облака и лазурь небес, заполняя собой все, совершено повсеместно затаиваясь. А ещё лопатки чужие даже сквозь свитер горячие такие, и узел внутри перебарывает тлен бытия, растекаясь вновь лавой. -Чонгук, пошли, а то замёрзнем, — Чимин встаёт на ноги, осматривая нереагирующего  Чона, ладонь протягивает, но после пробежавшего воспоминания когтей, зубов, шерсти, к груди прижимает и улыбается грустно. -Мне нужно время, прости, — и взгляд искренний и улыбка не фальшива, но альфу все равно ломает изнутри. «Я напугал его». Вода кипит, упуская кислородные пузыри к полыхающей поверхности. На дне посуды затуманенный взгляд читается, аквамарин очей плывет, пропускает в отражение своё пузыри лопающиеся. Маленькая плиточка пыхтит, прогревая дно кастрюльки. Чимин сидит, бездумно наблюдая за водой. Чаша риса в руках покрылась каплями мокрыми и липкими, а Чимину холодно до чёртиков все равно. Перед ним огонь синий мерцает в золотистых лучах солнца, а кожа всё же промерзшая в глубину. Чонгук ладони горячие опускает на плечи, слегка надавливая подушечками пальцев. -Иди и отдохни, я сам всё сделаю, — у Чимина сил отнекиваться нет, он поднимает глаза на уставшего альфу, рассматривает долго, завороженно, влюбленно. Отмечает синеву, залегшую теперь под бликами рыжеватыми, губы, что все так же восхитительно впитывающие в себя свет дня, мерцая огненной рябиной изнутри, а после изображение наклоняется, зрачки множатся,а уста, как в  замедленной съемке, раскрываются, и хриплый тембр окутывает ушные перепонки, но смысл не доходит. «Чонгук, спаси же меня, помоги, вытащи меня из этого омута», — так хочет сказать Пак, но не успевает. Потому что мир гаснет, рассыпая крупинки риса, отображая четкую картинку их через звук, а ещё голос родной слышится, отдаленно правда, но он есть. Взывает настойчиво, но безрезультатно. Перед глазами пустота. Снизу подлетает один лепесток, потом второй, а потом и третий. Огонь розовый переплетается в линии, черты. И уже перед глазами не темнота, а безликий свет. Непонятные очертания, горящие надеждой. «Это... солнце?». Изображение колышется и раскрывается лучистым заревом, даже в прострации чувствуешь жар на щеках и волны, что бережно треплют по голове. Лепестки вновь движутся, и теперь фигура матери предстает, та руки раскрывает и к себе подзывает. Чимин бежит, рвется, но не успевает. Прямо около его ладони бутоны расплываются. Вновь вальс лавы жемчужной и после тишина. Опадают все соцветия. Шум в ушах не прекращается, только хрипы усиливаются. И вновь вспышка. Только это не огонь и не свет. Ядовитые капли брызгают повсюду, растекаясь кровавыми слезами, мерцающими во мраке. Все подтёки несутся вниз, к общей сфере, клубку мрака. «Этот волк, почему он убивает себя. Почему разрывает себе глотку когтями?! Почему детский плач окутывает его сердце…». В носу начинает зудеть, будто рой пчелиный изнутри тонких слизистых. Собственный плач, вой, крик. И в груди так тяжело, невыносимо. Лёгкие давит, и воздуха не хватает. Мальчишку трясет, а он сделать ничего не может. Сознание сильнее лишь нагоняет шелест и далёкий плач. «Что же это значит?!». Мрак плывет. Больше нет волка, огня, яда мерцающего. А Чимин успокоиться не может, дышит загнанно и не может остановить сердце, что сжимается лезвием глубоко под кожей. Хочется вспороть грудину и вытащить сумасшедший мешок мускулов. Но сил нет даже на то, чтобы просто руку поднять. Пак роняет слезу, но та не катится по щеке. Застывает мгновенно и тянет, колет на коже. Вторая, третья…тринадцатая..шестнадцатая. Щеки уже полностью  облеплены кристаллами льда, крупинки его крепко держаться и расползаются в глубину холодом. На ладони ощущается снег, он расплывается и вновь схватывается, сковывается морозом. А в голове проскальзывает Чонгук, библиотека, молнии и свеча. Горячие воспоминания и искры внутри бушуют, противостоят внешнему вечному и неподвижному холоду. И на языке течет кислота вишнёвая, разливается на ряд клыков белых и в глотку затекает, со слюной смешивается и преображается. Сладкий нектар расползается под язык и затрагивает небо. А после холод схватывает и его, превращая в льдинки сахарные, скользящие, свободные. Чонгук..кии, Чон, а..аль..фа. В глубине ворочается чей-то голос. Забытый будто, опьяненный и отчаянный. А Чимин молчит. Лёд, пламя, молнии, кислота и сладость — его составляющие сейчас. Расплывшаяся душа и ловушка из граней, невозможного в едином. «Спаси же меня из этого омута...спаси...Чон.». Тело разрывает световой вспышкой. Мальчишка подрывается  в воздух и не успевает ахнуть, слезы брызгают из обсидиана очей, замерзая в полете  и плавясь, поскальзываясь по горячему щёлку кожи. Чимин не дышит. Потому что лёгкие сковывает огнем, в голове туман остывающий, что на перепонки воем волчьим давит, и из горла вытекают приторные сгустки маковые. Они катятся по подбородку, сползают бесформенной жижей по горлу, обтекают  метку, сворачиваясь у ее границ, затекая в углубление молочных ключиц. Позвоночник звенит и будто движется, разрывая мышцы и нервы. Боль ограняет мир вокруг, вспышки крови сменяются белыми мушками и лилиями желтыми, после плывут в ядовитые рассветы и вновь цветут бестелесными очертаниями. Вой сменяется шепотом, змеиным и разъедающим мозги. Громче, громче, отчётливее и глубже. «Вина...моя вина…я его убил...вина». Хрипы, стоны, вопли и детский плач сопровождают мантру. Собственный крик оглушает сильнее внутреннего крошева в голове. Хруст собственных костей сводит с ума. Чимин глаза от него распахивает. Вокруг темнота, но свечение из-за спины отчетливо заметно. Он пытается рассмотреть через пелену слез, что это, но когда понимание доходит до Пака за спиной вспыхивает новый огненный шар. Поворачиваясь к нему, Чимин застывает. Поверхность того горит и переливается, в ней можно рассмотреть себя… но... «Я ли это?» Выгнутый в спине, совершенно в неправильной сломанной слишком позе, подвешенный в воздухе в похожей, как теперь заметил юноша, сфере. Очи сверкают, как волны океана на солнце. Переливаются, словно слезы леприконовы, чистые и совершенно точно мифические. Сами же глаза больше раза в 4, занимают половину лица и каждый взмах ресниц отдает на щеки порывом ветра. Губы вспухшие и коричневатые, кровавые внутри и клычки мраморные выглядывают, ранят губу нижнюю, разрывая тонкую кожу. Щеки красные, оранжеватые под глазами и мерцают алмазами, а ещё веснушки теперь настолько явные, что издалека видны, аккуратными золотистыми бутонами по всему лицу, шее. Тело белое, персиковым сияет и переливается, словно мокрое, а после главное…хвост. Его конец доходит до загривка, а очертания голубоватые напоминают струящийся дым. Чимин долго на себя смотрит, проходясь по каждой косточке и выступу, только потом замечает в соседней сфере...человека? Он сидит спиной и почти не дышит. Фигура крючковатая, плечи опущены, и кости выпирают даже сильнее, чем у Чимина. -Извините, кто вы? -Вы слышите меня? -Простите, вы специально не отвечаете мне?! Мальчишка рыдает, кричит, продолжая монолог и чувствует, что голоса уже нет. Хрипы и всхлипы прерываются снова бульканьем, и маковая приторная жидкость выплёскивается на губы. Чимин кашляет, слюна, кровь, нектар внутренний стекают по горлу и тянет нити уродливые по телу, коже, зацепляясь за соски, и стремясь все ниже, оставляя ещё больше разводов. И только сейчас Джи замечает, что совершенно голый. В ушах звон, а ещё руки обжигают стенки вихря шарообразного вокруг. Он долбит кулаками, но бесполезно. Огонь расстилается, как волны, в себя удары вбирает и расходится колыханием вокруг. Мир начинает снова гаснуть, даже через слезы чувствуется темнота. Но человек разворачивается. Разворачивается и замирает. Чимин голову опустил и глаза зажмурил, впитывая боль и жар с колен, рук, там где тело касается розового обруча. -Убей меня, убей, если снова встретишь. Я разрушу твою жизнь, запомни это и прикончи сразу, это я, я виноват. Круглое лицо и вытянутые, узкие, кошачьи совершенно глаза. Завораживающие и уходящие разрезом к самым вискам. Огромные, с зрачком ромбовидным. Кроме них смотреть никуда не можешь. Потому что это слишком невероятно. Невероятно красиво и волшебно. Длинные пряди коричневые, дымчатые облепляли лицо, забирались назад в длинный хвост, край которого свисал с плеча. Бронзовые плечи и раскачанный торс были исполосованы ранами, шрамами, напоминая шкуру тигра. Драные совершенно неприметные штаны обтягивали мускулистые икры, а с рук сползали глиттерные, ядовитые капли цвета дикой фуксии. Мужчина что-то долго бормотал, но Джи не мог понять и слова. Речь была знакомая, но совершенно при этом далёкая. Время длилось медленно, ладони все сильнее и сильнее прогорали вглубь, как и костлявые колени. Чимин сходил с ума. Хвост раскачивался нервно за его спиной и прострация давила всё сильнее. Мужчина просто опал на пол в соседней сфере, ничего более не сказав. Во рту тошнотворная сладость продолжала впитываться в клычки и выплёскиваться пузырями наружу. Мокро, липко, жарко и голова разрывается на части. Истинный ад. «Раз, два, три». Омега заорал, резко открывая глаза. -Не может быть, — по лицу вновь покатилась слеза. Чимин озирался по сторонам, не понимая правда ли это. Чернота больше не увязывает в свой хоровод теней, огонь стих, оставаясь жаром на щеках, и ниже пупка собираясь в комок лавы. Нету больше вязкой жидкости из горла, и перед глазами не рябит умалишённый мужчина. -Ох, наконец-то ты с нами! Я думал Чонгук ещё будет упираться какое-то время, остерегаюсь приводить тебя в наши земли, — голос шел из какого-то угла комнаты, но сил не было посмотреть откуда именно. Чимин слушал, отмечая мелодичность голоса и всколохи связок, что упускали в речи небольшое мурлыканье, как будто кошка лежит на солнце, переминаясь пузиком, и разговаривает с тобой одновременно. Джи растянул уголки вспухших и мокрых губ, озаряя тенистое помещение улыбкой. Во рту горчило, а по коже скользили порывы ветра. «Я что снова голый?», — подумал Чимин, смущаясь и багровея, когда совсем над ухом пронеслось: -Это я тебя раздел, ты такой красивый без одежды, — Чимин распадался в прострации, не понимая куда себя вообще деть. Такие заявления были вновинку, и становилось ещё холоднее, от подобного шёпота мурашки усиленно танцевали мазурку по шелку тела. -Ох не волнуйся, Чонгук скоро должен прибежать, я напоил тебя отваром матрицарии, поэтому во рту может горчить. Тебе следовало бы быть поаккуратнее, ты совершенно не хотел глотать лекарство, облил мне весь пол им, выплевывая раз за разом. Так что с тебя моё желание. Позже что-нибудь придумаю, а ты отдыхай, мне нужно срочно отлучиться к вождю, — дверь хлопнула, оставляя Чимина в одиночестве, среди своих мыслей. «Я пытался выплюнуть отвар? Но это был точно не…». -Ах да, ты можешь прогуляться, если хочешь. Накидки сложены у твоих ног, оденься и подыши немного воздухом, — парень кинул это настолько быстро, что больному мозгу Пака потребовалось время, чтобы понять смысл. Позвоночник всё ещё ныл, сгибать ноги в колени было откровенно больно, а по шее всё ещё будто скользили всколохи вязкой жидкости, хотелось расцарапать тонкую зудящую кожу у метки. Присев на деревянном столе, так чтобы ногами можно было пинать воздух, Чимин получше осмотрелся. Стен не было видно вообще, повсюду распускались и звенели бутоны цветов. Их стебли были вставлены в плетение виноградных лоз, что цеплялись от самого пола до потолка по вертикальной поверхности. -Невероятно, — Чимин открыл невольно рот, забывая, что нужно дышать и хотя бы немного моргать. Бутоны будто плакали, роняя глиттер слез по лепесткам и шипам у листьев. Капли звенели и переливались, опадая с верхних бутонов на нижние, скользя и играясь дрожащим смущением. Чимин посмотрел вниз на белый бамбук, его стебли лежали плотно друг к другу, создавая пол. Потолок был тоже из стеблей, видимо по этим трубочкам роса и циркулировала по кругу, омывая цветы как по волшебству. Чимин глянул на сложенные вещи. Прямые белые штаны на тонких завязках, длинная мантия, обитая коричневым плюшем по краям и воротнику, плотная персиковая рубаха с широким вырезом и жемчужная огромная кофта. -Ну чтож, а это вполне неплохо, — Чимин осматривал себя со стола в огромное резное зеркало. Спрыгнув на пол, он подошёл ближе к манящей зеркальной глади. Ободок был из золота и отделялся листиками, ложась металлическими цветениями на стекло. Само же зеркало переливалось радугой и смотрелось полупрозрачно даже, невесомо совершенно. За своей спиной Пак заметил жёлтые шкафы. Верхние полки были открытыми и дальше перекрывались стеклянными дверями. Повернувшись всем телом к тому углу, юноша аккуратными шагами двигался к очередной интересной вещице. «А по бамбуку не так уж и удобно ходить», — каждый стебель чувствовался стопой, но боль даже была приятной в какой-то степени. Стопы так хорошо разминались, что казалось в них и вовсе нет костей и ничего не обременяет в движении. На торцах шкафа были стеклянные поверхности меж которыми зажаты засушенные растения, что расползаются сияющим цветом под бликами рассеянного солнца. Очерчивая пальцем контур цветов, Джи ещё раз улыбнулся. Здесь было очень красиво, уютно. Пахло чем-то совершенно простым, но приятным до дрожи, и ощущение безопасности почему-то накрывало с головой. -Джиииин! Он меня снова укусил за зад, посмотри, там точно нет половины моего красивого персичка! , — в комнату влетел полностью голый парень, тряся белоснежной копной и мило хмуря брови, активно жестикулируя и описывая проблему. -Извините, он ушел...недавно, сказал, что нужно к вождю, — поклонившись, смущённо пролепетал Пак, смотря в глаза напротив, что было очень сложно. Тело перед ним было потрясающим. Длинные и худые ноги, подтянутый торс, узкая талия с тонкими аккуратными косточками, лебединая шея и сотни меток на персиковой, поцелованной солнцем, будто мерцающей медом, коже. -Оооууу, Ваше Величество, — юноша склонил голову, присаживаясь на одно колено перед Чимином. -Эй вы чего, какое Величество? Встаньте же скорее, это ошибка, — Пак растерянно шептал, взмахивая ресницами часто-часто. -Ах, значит вы ещё не просвещены, ну ничего я подожду здесь, ладно? Ох какой же вы крас… -Тэхен! А ну-ка иди сюда, щас будет пепел лететь с твоей обугленной шкуры! , — голос Чонгука громом отражался от стен, но незнакомец лишь загадочно улыбнулся, поворачиваясь на пятках к выходу. -Упс, я побежал, позже ещё поболтаем, мой Властелин, — юноша кинул это на бегу, после кувыркаясь и оборачиваясь в волка. Джи подбежал к распахнутой двери в тот самый момент, когда позвоночник оброс шерстью и уши нервно встали меж спутанных блондинистых прядей. -Невероятно, и что за чертовщина со мной вечно происходит? -Ну вообще-то я не чертовщина, — из-за угла вынырнул Чон, оглядываясь по сторонам. -Все таки сбежал, — в черных очах проскочили искры, и Гук задорно улыбнулся. -Тебе лучше, да? Я не сомневался в нашей ведьме! , — альфа подошёл ближе, втягивая полной грудью воздух у самой макушки омеги. После проводя ладонью по щеке, оставляя поцелуй трепетный на лбу. -Да, всё х...хорошо, — лепестки кровавые вновь облепили пухлоту белоснежную, мило устилаясь на вздрагивающий нос. После Пак прижался порывисто к Чону, обхватывая руками крепкие бока. -Я скучал, — Чимин светился лампочкой, водя ладонями по вздутым мышцам родного тела. -Не сомневаюсь, — юноша тряхнул смоляной челкой, наклоняясь к самому лицу омежьему. Оставляя прикосновение горячее на щеках, подбородке, после взглядом спрашивая разрешение. Пак кротко кивнул, расцветая маком ещё ярче, а Чон так сладко и нежно поцеловал пухлые, вишневые губы омеги, чуть сминая сухие ранки. -Мой очаровательный Чимин~и, — Чонгук прижал к себе кукольное лёгкое тело, наслаждаясь солнечной приторной идиллией, своим счастьем в маленьком пухлом лице.