Останови же свою лавину одиночества

Лес. Трепыхание птиц, чуть слышное пощелкивание клюва и скрежет камней горных, тяжёлых, грифельных, скрывающих свои рисунки и карты. Всё таит свою историю, и картинки из памяти отпечатываются здесь и сейчас. Под этим лунный свечением из-за ваты нависающей. Под этим ветром, обдувающим ключицы и распахивающим плащ, обитый  коричневым  плюшем. Это дерево, проросшее между валунами, с веревкой на одной ветви и двумя кедами, всё ещё сковывающими горло холодом ветра и резкостью сока травы, въевшейся в резину. Этот водопад, распаляющий холод ночи, влажностью оседающий глубоко в глотке, оборачивая гланды промерзшей свежестью и дискомфортной свободой. Даже эта прогнившая ветка на земле комковатой. У всего есть прошлое, что дало начало настоящему. Что изменило и привело к нынешнему, а может и будущему. Любое действие в прошлом изменило бы ход сиюминутного. Может быть, Джин бы не был сейчас тем, кем является, если бы не та боль, которая гнила в сердце, прямо как эта ветка, если бы не та веревка, взятая давно у Тэхена, которая задушить пыталась, врезаясь плетением в глотку, сжимая кадык и гланды не свежестью и влагой, а тошнотворной слезой, что брызгала из розовых, мерцающих когда-то счастьем, очей. Если бы не ночи в скалах, которые укрывали от лишних глаз голого, брошенного, побитого жизнью омегу. Если бы не эльфийский задор, бывший когда-то в трепещущем сердце, распаляющий нутро, кольцом огненным охватывая лёгкие от взгляда. Кристального, чарующего и недосягаемого взгляда. Те очи за стеной льющейся воды до сих пор в кошмарах зазывают, только теперь не пламенем синим и сверкающим ,охватывая душу, а липким жёлтым  страхом, душной ненавистью и опечаленной серой неживой любовью, навсегда утерявшей окрас в глазах нынешней волчьей ведьмы. Если бы не «сказочное» прошлое, сейчас бы не было того Джина, которого все знают. Элегантного и сдержанного, истинного чародея, завоевавшего к себе любовь, правда никогда ее больше сам не проявляющий. И душа бы не была на две части расколота, соединяемая лишь тотемным врождённым животным. Вдали водопад, сияющий так ярко стеклом. Стеклом все же пророненных сегодня горьких  и кислых слез.

***

-Чонгук, Гукки, Чон, — Чимин метался во сне, шелестя одеялами и одеждой собственной, сухожилия переминая и костями постукивая при каждом резком развороте на деревянном столе — лежанке. Дыхание глубокое и даже вроде спокойное, но наклонности лунатизма при нашептывании имени своего истинного слегка пугали. Джин не встречал ещё призывы во сне на своей практике. Не видел своими глазами пурпурного света  зажигающейся метки и поднимающегося в воздух тела. Парящего так легко на первый взгляд, и позади себя оставляющего пар розовый, вьющийся и туманный. Метка на шее сияет всё ярче, и вишневый дым переворачивается в клубы, образуя воронки, сгущаясь, в клубки концентрируясь. А после и эти сферы вспыхивают, светом мерцающим  и жаром оседая на коже, пробегаясь зябкостью меж локонов на загривке, тонким рукам и коленным чашечкам, промороженным недавно у воды. И контраст бы был приятным даже, если бы не источник его, раскрывающий руки в стороны и ладони вверх поднимающий. Сферы призрачные и струящиеся лавой из пурпура лепестков перетекают, даже больше кутаются в ночном и свежем  воздухе, перебираясь к пухлоте персиковых пальцев, слегка подрагивающих в процессе левитации. Джин пахнет водой и лунной крошкой, застрявшей свежестью и сиянием в волосах. Кожа щек слегка влажная, соленая и покрасневшая, она подпирает опухшие глаза и давит слезными  каналами, изнутри сжимая хрящи высокого носа. Но ночная дремота и следы воспоминаний стираются солнцем. Солнцем не принятым, встающим из заточения на восходе. Его явным прародителем, спускающим по венам собственным змей шевелящихся и огненных, в воздухе парящем и обдувающим жаром пустынь и сладостью лугов ,выгоревших под зноем. Чимин и есть само солнце, его существо и воплощение в кожаной оболочке с приторными локонами цвета клубничного молока. И меж застывших слез от света путается аромат. Невесомый, но при этом обжигающий слизистые нежные, захватывающий дух гранями свежести, тепла, насыщенности. И Ким вздохнуть боится и остановиться тоже не может. Наркотически гармоничная смесь на подкорке остаётся и греет мысли, и душа становится менее склизкой и разрозненной даже, когда улыбку яркую вспоминаешь, с маленькой персиковой ямочкой среди молока кожи, когда видишь смущение ползущее и очаровательные совершенно глаза, вечно сияющие и облака в зрачки собственные впитывающие отражением наполненным и живым. И лекарь понимать Чонгука начинает, потому что , правда, утопая в этом сплошном соцветии света, ты задыхаешься, очищаясь от повсеместной пыли, сжимающей виски слоями, и серой оболочки сплошного разочарования в парящей любви. Джин улыбается вновь, как когда — то совсем давно, задыхаясь от прекрасных  соцветий, окутывающих израненные  легкие изнутри. Как в забвенной молодости, когда он ещё не знал  о скрытом хрустальном мире за Зеркальным водопадом. «Став светом для себя, скольких же ты выведешь из голубой тенистой обреченности? Скольким же сможешь помочь, просто живя и улыбаясь в пустоту, распространяя лучи, подсвечивающие россыпь карамельных веснушек?» Вне мыслей Джин мог лишь боязливо дышать, отпуская в воздух восхищение, играющее на округлых сочных губах, щурясь и роняя дорожки даже слегка сладких слез, подражая живым бутонам в завязях лоз в окружении белого бамбука.

***

-Вихен! Мы пришли, — лёгкие все ещё сжимались после долгого бега, волосы растрепались при превращении, а на коже ползли капли волчьей усталости и мокрой росы с малахитовых сухих цветений. С Тэхеном можно бесконечно путешествовать по любимому трепыхающему воспоминаниями лесу. Усталь была незнакома для Кима, так любящего ощущение воздуха под шкурой и свежесть, собирающуюся ссором трав меж мясистых подушечек бархатных лап. -Опять соблазнял моего омегу? , — Вихен неожиданно совершенно вынырнул из тени за домом, стоящем на окраине территории клана Нунмуль. Челка ,как и всегда, прикрывала половину лица, белоснежными локонами заброшенная по бокам за аккуратные уши с множеством хрустальных и серебряных цепей, обвивающих хрящики, протягиваясь из одной розовой дырочки к другой. Хитро улыбнувшись, альфа навалился на Чонгука, обнимая крепко за плечи, утыкаясь высоким прямым носом в запаховую жилку. -А если это буду я, тебе будет также приятно, как и с моим Тэ, Чонгук...ки ?, —хрипло протянул Вихен, ожидая реакции со стороны Чона. К слову, слишком спокойного , привыкшего к таким выходкам этих вечно шаловливых близнецов, Чона. -Если бы твой голос был тоньше, так чтобы ноты выше брать среди спокойствия ночной луны, — Чонгук ухмыльнулся, прижимая одной рукой к себе альфу за талию, — то мой зверь , таящийся в венах, давно бы сожрал тебя за наглость и дерзость , Вихен~а, — Чон резко приблизился к белоснежному лицу альфы напротив, прошептав в самые губы, в очи золотые заглядывая, туда где на самом дне не молнии ребристые, а скаты чернеющие с голубоватым электрическим свечением плещутся, — ты меня не проведешь, Тэхен совершенно не похож на тебя. Чонгук боковым  взглядом уловил побледневшего Тэ, что закусив пухлую нижнюю губу, в упор смотрел на обезумевших альф, флиртующих похлеще, чем с омегами. После вновь вернулся к золотым диким очам, ладонью накрывая скулу острую, пальцами поглаживая кость. Скользя взглядом по подбородку и сщуреным глазам, после тыльной стороной ладони проводя по челюсти, пробегаясь лёгкими нажатием по нижней, каштановой во тьме, губе, улыбаясь неожиданно широко-широко, так что щеки чуть глаза начали подпирать, не удерживая актерской игры более. -Ну как, я стал лучше? , — Чонгук очаровательно подставил ладошки к своему подбородку в форме раскрытого цветочка, поворачиваясь всем корпусом к омеге. Смеясь при этом совершенно задорно и по-кроличьи мило. Тэхен все ещё находился в ступоре, непонимающим взглядом припечатывая альф, чуть рот приоткрывая и губы часто облизывая, оставляя чуть заметную ниточку слюны на нижней. -А его навыки соблазнения и правда похорошели! , — Вихен отзеркалил позу Чона, издеваясь над своим братом близнецом, — тебе ведь понравилось, Тэхен..наа? Такие прекрасные альфы, что же уже нарисовала твоя фантазия? Как далеко мы зашли с Чонгук..кии? , — Вихен вгонял омегу с каждым вопросом всё больше и насыщеннее в образ восходящего зарева, заливая щеки и вздернутый нос вишнёвыми солнечными разводами. -Да ну вас, — Ким, чуть сжимая вздутые щёки, развернулся на пятках, быстро удаляясь в дом. Альфы, проследив взглядом за опешившим омегой, улыбнулись, закидывая руки друг другу на плечи и не спеша направились по траектории ранее сбежавшего юноши.  -Он очарователен, но всё же не в сравнение тебе, мой Вихен, — Чонгук повернулся к альфе, посылая воздушный поцелуй. -Чон Чонгук! , — пискнул Тэхен, отворачиваясь, — чтоб тебя! -Я всё ещё дуюсь, Тэхен..нааа, — улыбнулся Чон, отрываясь от брата близнеца и проходя в сторону заветного ящика, спрятанного ещё давным давно за широким фикусом. -Сегодня настроение — ликер? , — спросил Вихен, прижимая к себе за тонкую талию омегу, носом зарываясь меж родных белокурых прядей. -Я скучал, мой Ви, — робкий шепот разорвал тишину, сопровождаясь ещё большим смущением омеги. Тэхен подтянулся на носочках к метке на шее, сперва отодвигая массивную черную полоску ошейника, прикасаясь трепетно горячими губами, после кончиком языка проходясь, влажность свою на шёлке коже оставляя. -Я смотрю вы уже помирились, — Чонгук стоял с двумя бутылками Ирландского ликера, осматривая счастливыми очами приторную картину  перед ним. -Заткнись, Чонгук, — Вихен низко прошептал  в воздух слова, наклоняясь к мягкому белоснежному лику, оставляя мокрые и горячие поцелуи на лбу, спинке носа, в уголках закушенной губы и на остром подбородке. Альфа заглянул в глаза Тэхену, — я точно больше скучал по тебе, — наконец прикасаясь  свежими, точно ливень, губами к электрическим и солёным омежьм. -И за какие такие грехи мне такое счастье, да ещё и в двойном экземпляре? , — выдохнул Чон в пустоту, выискивая в пространстве овечью белую шкуру. -Мы и есть твои грехи, — в один голос ответили близнецы, в квадратной манере Ким растягивая уста. -Вы конечно прелестны, но я думаю, что ликер выигрывает в этой схватке очаровашек. А где овечья шкура из дома  Джина? , — Чонгук по-прежнему шарил взглядом по комнате, пытаясь отыскать свою любимую подстилку. -Ах, её Джин забрал. Уже давно, сказал, что приближаются важные гости, и она ему нужна больше, чем нам для игрищ, — передразнил лекаря Тэхен, вновь озаряя темное помещение играющей улыбкой  от воспоминаний тех самых игрищ. -Важные гости? «Неужели Джин подозревал приступ?» flashback Лучи горячего солнца проникают золотом сквозь резной лёд небес, спотыкаются об стекло тонкое, расползаясь радугой, и теряются в пространстве совсем, рассеиваясь бликами по перегородкам и стенам, перекрытыми рисунками свежими, пёстрыми. Маленькая электрическая плиточка шумит, распространяя пар теплый, дно кастрюльки до красна накаляя. Синева огня мелькает на персиковой пухлоте кожи Чимина, сидящего напротив. Его голова чуть наклонена и кудри пушистые сияют, копируя отражение  снега через окно, мерцая снежинками, утопающими в сакуре бездонной, играющей и расцветающей пышным цветом среди прядей беспорядочно раскиданных. Аквамариновые глаза по кукольному пусты. В их омуте не пляшут огонь или снег, да даже лучи радужные не отражаются толком. Непроглядная синева сгущается, наростами ледяными всё отдаляясь вглубь хрусталиков.  -Иди и отдохни, я сам всё сделаю. «Всё же хорошо, Чимини?» Пак тихо повернул голову, в порыве слов раскрыл округлые пухлые губы, но звуки так и не сорвались с сухих ранок. Юноша начал опадать на пол, в сторону заваливаясь, глазами аквамариновыми и любимыми мрачнея, персиковую радость кожи рассеивая в туманную бледность голубую. -Чимин! Пак Чимин! , — альфа, не обращая внимания на рассыпанные зерна риса на полу, на коленки становится перед лёгким телом, за щеки лицо приподнимает, вглядываясь в спокойные совершенно черты. Чонгук подхватывает омегу с холодного, промерзшего совершенно татами. На руках бережно несёт до перины, в сток одеял закутывает. После нащупывает пульс и отпаивает Чимина насильно ромашковым отваром, поднимая температуру до нормы. С уголков припухших холодных губ сцеловывая слезы собственные и отвара остатки. Чонгук прижался лбом своим к омежьему, вглядываясь в венки дрожащие на веках закрытых, веснушки, что мрачнеют, огонь солнца и сладость заточая в темницы глубинные. На ресницы амурные и такие длинные, веером грифельным разложенные. «Чимин - ангел », — и это снова не пролетевшая мгновением мысль, а истина, открывающаяся лишь прозревшему, утонувшему в океане тепла искрящегося и смеха перламутрового, где дна не существует, солнце шарит по глубинам, бликами меж огня путаясь, пуская зайчиков игривых. И ты тонешь с пониманием, что точка невозврата пройдена давно, буйки не просто далеко, их не было с самого начала. Дна не существует, как и больше прежней жизни. Серой, тенистой, без Чимина. И не только дна не существует, но и жизни без Чимина для Чонгука не существует. Она напрасна и неискренна в своей улыбке, она не омега, что топит тебя в своем океане, спасая жизнь. Что сердце замораживает льдом ясных очей, унося лавой после всё прежнее, переплетая нутро скучное, кровавое с бутонами пёстрыми, трепещущими и такими уже родными. Чонгук не замечает, что метка на шее белоснежной омежьей затаивает пламенное дыхание, подсвечивая чешуйки стрекозы пышной, жилками на крыльях выделяясь и перетекая глиттерными слезами внутри. Не чувствует и своей собственной отметины. Что зеркалит стрекозу с чужой шеи, загораясь огнем безликим и трепыхающим, в себе таившим сотни россыпи кристаллов, переливающихся радужным стеклом. А после глаза Чимина открываются. Лёд и пламя переливались в радужке. Голубая поволока с привидениями кружились в морских омутах, окружённые призрачным киселем сознания. Нечто внутри кружило вальсом, расплываясь сред аквамарина радужки и вновь собираясь прожилками. Кристаллы росли и поскрипывали через очи, отдаляясь резными краями от хрусталика туманного. Синева ползла по венам, вздувая на щеках и шее голубые полосы. Расстилая паутину поверх кожи, путая грани веснушек медных глубоко в завязях набухающих. Чонгук ладонью аккуратно коснулся округлой щеки, пальцами шершавыми оглаживая трепетно. По ладони ползут мурашки, и альфа чувствует вибрацию, вой, только под кожей. Омежьей кожей. Он брыкается по венам и волнами доходит до кончиков пальцев, переливаясь и перекатываясь под чиминовой кожей. И холод страха сменяется огнем. Пламя въедающейся светом метки доходит парами вьющимися до кисти, охватывая зноем. И изображение движется будто, чуть крыльями подрагивая и лавы побольше набирая. После стрекоза отчётливо взмахивает прозрачными цветочными крылышками, в ту же секунду сменяя голубую забвенность на розовые закаты и гранатовые вспышки, вновь подсвечивающие излюбленные мелкие золотистые и медные веснушки. Огонь стремится всё выше и охватывает тело полностью, заключая в объятия нежного бессознательного мальчишку. -Мой Чимини, — у Чонгука ладони прогорают до костей, кровь вскипает и пузырями вздувается в артериях. Но это не важно. Потому что Чимин все ещё ничего не ответил. Потому что в глазах нет тех солнечных, пряных и сладких искр в слезах. Потому что Чонгук любит и переживает. Потому что кажется, это и есть его дно, его точка невозврата. Когда понимаешь, что вот, то чего ты неожидал, и при этом хотел до мурашек, грезил в сопливых детских снах. Счастье, накатывающее с головой. Вот эта точка невозврата, раскрывающая глаза в полном подчинении одной религии. Одному божеству и приспешникам. Чимину и свежести окоченелых бутонов в ядовитом крошеве снежного и золотистого дня. В комнате темно. Свет через маленькое окошко кухни сюда доходит лишь обрезанными полосами ясного и далёкого. Но становится так ярко. Когда языка касается солнечная пряность и улыбаться хочется от теплоты по щекам, когда по ряду клыков прокатываются капли росы, несущие в себе запахи лугов и коробочек с семенами уложенными и сухими. Когда кислота цитрусовых звёзд в рассветной неге стелиться в глазах, и руку обдает пушистыми влажными облаками, а ещё в носу щекочет сладостью персиковой, и холод талой воды  проходится, как от льда с неба. Когда метка вновь движется, и два запаха переплетаются в один. Когда аорта возобновляет свой единый ритм. Когда альфа понимает, что Чимин пахнет жизнью, всеми воспоминаниями и свободными мыслями, срывающимися со склона после долгого бега в шкуре. И цветы любимые меж лёгких, костей и сплетений мышц распускаются пуще прежнего, лепестками нежными лаская тело и душу изнутри, трепет вселяя и лаву тягучую, воодушевление по нутру  растягивая. «Я люблю тебя » — мелькает в головах обоих. Вой нарастает и теперь долбит по чутким ушам, наваливаясь большим дребезжанием в венах. Чимина начинает трясти, и огонь всё глубже поглощает плоть. В чонгуковых очах отображаются призрачные уши за розовыми вздернутыми прядями перламутровыми. И после хвост голубоватым дымом раскачиваться из-за спины омеги, оглаживая по бедру альфу. Вот только это остаётся будто видением, призрачным туманом, сконцентрированном в форме острых ушек и мягкого хвоста за спиной. И солнце. Расцветающее и рассветное, в лепестках сакуры светится на лбу белоснежном, расстилаясь светом янтаря меж молока кожи. Меж ресниц проникает и тень их отбрасывает, на губах согревая после трещинки сухие. -Знак клана Хаэ...но почему ты не можешь полностью перевоплотиться, будто знамя племени...удерживает в тебе волчью суть? , — Чонгук растерян, но Чимин перед ним по-прежнему без сознания, и пламя играет и резвится между венами, собираясь комком золотым на спокойном лбу. Изображение струится и проникает жаром на лицо Чона, все больше распуская лучи в стороны, оживая и отделяясь от кожи. -Нам нужен Джин, ради тебя Чимини, нам нужно в деревню оборотных, — Чонгук прижимается губами к сверкающей сфере на лбу, омегу на руки поднимает и раскрывает дверь, ведущую к неизбежному, теперь выявленному и слишком долго блуждающему прошлому.