Останови же свою лавину одиночества

«Если ты попросишь, если когда-нибудь наступит тот день. Я покажу тебе зверя, мой омега, открою себя, только попроси. Я затяну верёвку, лишь попроси». -А где же Чимин? -Он у водопада, — Джин совершенно не был взволнован тем, что оставил омегу одного среди волчьей деревни. Пурпурные глаза чуть грустно заглядывали в душу наследника, вызывая диссонанс и подозрение старшего в безумстве. -У водопада? Джин, как ты мог его оставить одного?! Да ещё и у водопада льда, где мало того, что холодрыга, так ещё и стекло плещется! , — Чонгук вскочил на ноги, грозно прожигая синевой карамельную опущенную вниз  голову. Джин выглядел куклой. Красивой и уставшей от одной и той же позы. Пряди идеально лежали рядами, забираясь за ухо на одном виске. Как только лекарь дал наставление, бурля кровью воспоминаний о Солнечных, так и сразу спал его пыл, оставляя вновь сосредоточенного и уверенного волка. Точнее полукровку лунной и горячей кровей. -Иди уже, — Ким великодушно махнул элегантной ладонью, чуть отклоняя два пальца, — не благодари потом, лучше останься с ним, я переживу без твоих сопливых сладких речей о счастье в моем лице, посланном не иначе самим богом, — Джин хлопал веером перьев-ресниц, расписывая с восхищением своё существо. -Благодарить? Да как же, за такое даже ошейника из шелка кошачьей мяты мало! Как можно моего Чимина! , — Чон последний раз посмотрел на лекаря, не понимая, к чему это он клонит. После всё же открыл бамбуковую дверь, запуская лёд ветра с ночного простора пепла. Мурашки пробежали по молочной нежной  коже, путаясь о светлый загривок. Джин вздрогнул, подбирая колени ближе к груди, пышущей жаром. Волосы чуть колыхнулись, падая на широкий разлет бровей. -Кошачья мята говоришь? , — омега бросил эту фразу в пустоту, недавно вышедшего оборотня, растягивая  коричневатые пухлые губы в кошачьем прогибе, — было бы весьма не плохо, — лекарь прикрыл глаза, упуская в  воздух мурчащие скрипы от всколоха связок. Внутреннее существо терлось внутри, распаляя грифельную щёлку хрусталика синими подтеками. Фантомные усы сложились призраком в воздухе, подрагивая от холодного ночного ветра. Белоснежная кожа шелком влекла к касанию, а жар у пупка разогревал и другие железные колеса пламени по телу. Каждая пылинка была словлена острым четким взглядом дикого омеги, не долетая спокойно до бамбуковых стеблей от частого и тяжёлого дыхания. Джин ладонью провел по острой коленке через льняное одеяние, дразня внутренности дрожью. Чувствительность кожи в такие моменты была совершена, дыхание оседало тяжёлой ватой и любые шероховатости в окружающем мире доводили до ручки своими микрогранями. Тотемное существо омеги — ночная дикая кошка. Не приученная жить по правилам или понятиям  народа. В её жилах горячая потомственная кровь волков, а душа и внутренне существо — полностью лунное составляющее. Он любит холод и мороз, ползущий между оранжевыми частичками в высоте антрацитовой, когда облака — это разводы, неослепляющие сетчатку разъедающим белым светом. Он любит прятаться в тенях, наблюдая за страхами остальных. Он любит быть не поддавшимся темноте, скользить в её объятиях, высмеивая розовые оковы сна, шипя на грозное чёрное пламя, пробирающееся каждый раз снова и снова, когда Джин беззащитен. Когда Джин спит, вновь встречаясь с эльфом меж горных валунов напротив кривого дерева. Джин боится ночи, выпуская зверя на охоту, запираясь в комок успокаивающей шерсти. И он никогда не выползет из скорлупы, продолжая ловить на себе взгляд оживших кошмаров больного мозга, чувствовать касание ледяной ладони на щеке, сжимая инстинктивно фантомную кожу с мерцающей крошкой кристаллов. Наверно Ким слишком полярен даже  сам для себя, но по другому и не может. Может быть это глупые инстинкты омежьи, подталкивающие ко встречи наяву с альфой из воспоминаний, но Джин продолжает любить холод и простор , отгораживаясь от ночи кошачьим нутром. Наверно, если бы не было так больно и страшно встретиться с эльфом, он бы давно сам вышел под луну, тайно пробираясь в скрытое поселение. Но страх и дикая гордыня всё же продолжают отгораживать Джина. И он может даже рад, благодарен своему организму. Потому что вновь склеенное, не будет прежним. Новые трещины вновь расколят фарфор красивой истории, дополняя кошмар новыми подробностями. Джин любил сам покорять ночь, пока не встретил собственного покровителя темноты и холода. Пока не почувствовал пожизненно засевший, мрачный и до сих пор горячий страх. И даже наверно — это не боязнь альфы, а вновь причиненный боли, разрухи организма. Это безумие. Не может кисен доверить сердце якудзе, что каждый день перекусывает горячими и мокрыми мышцами врагов на закате. «Что же ты сделал со мной Джуни?». Ладонь скользила по бедру, сжимая худобу идеального тела. После горячими пальцами зацепляясь за подол рубахи пурпурной, продавливая завязь пупка настойчивыми поглаживаниями. Дёргая ладонью и вырывая пуговицы под оглушающий треск ткани. Только он не доходит до мозга. Внутри давно скрипит металл и рыки гуляют, путаясь меж всплесков стекла, застывающего трещащим льдом на окончаниях нервов. На Джина многое давит. Статус, обременяющий ответственностью за доверие, много мыслей, собственные страхи и маски. Многое всё ещё таится в расколотом сердце, преображаясь то в страх и дикий ужас в висках, то разнящуюся острую теплоту с чашечкой умиротворения, полностью погрязщем в скуке кружев бытия. -О чем это я? Мир эльфов ведь закрыт для тебя, Джинни, мой восхитительный ванильный омега, — ведьма ресницами распаляет ветер, шепча самой себе шалости, пропуская по губам колких мурашек. Воздух улыбается и оседает плотнее по телу, пробираясь за пальцами и меж летящих оторванных пуговиц. Он по коже не скользит, а вылизывает мурашками и вновь Джину кажутся ладони, искрящиеся льдом. Собственные руки слишком горячи и контраст настойчивых ласк слишком прекрасен. Губы искусаны и слюна скапливается каплей над острым подбородком. Кажется солнце специально заглядывает в бамбуковые решетки на окнах, отражается радугой по стеклянной глади и переходит слишком красивой россыпью кристаллов на ребра, судорожно трещащие от пряности и невозможности, что изнутри напирает, закутывая глаза большей розовой поволокой. Радуга на белоснежной мягкой коже — невыносимо. Лекарь тает от своего обнаженного отражения и ведёт  по всем косточкам, запутанным в солнечном золоте, по шрамам, цвета фуксии, что, кажется, вновь плачут кровавым водопадом. Раны щиплются и горят, как от удара по упругой глади плотной кожей ремня, трескаются вновь, доставляя свое удовольствие в безумие искрящегося дня. Искрящегося, потому что слишком светло и горячо. Потому что радуга все ещё по коже елозит, цвета вгоняя меж персиковой глади. Потому что у Джина перед глазами капли, словно роса по лепесткам, катятся, замедляясь на выпирающем кальции. Потому что перед глазами мелькает лунным размазанным бликом серебро ночи в застывшем магическом льде и глаза, оседающие кровью на стенах аорты. Лучи скребут и собирают все алмазы, затаенные так давно. Иначе не объяснить такой тряски в теле, металлического блеска на тонкой розовой коже под пупком и обжигающего, словно от факелов рабочих внутри шахты сердца, пара с губ. Он таит в себе седой дым гари, измученного, задушенного вздоха и тихого скрипа связок, так похожего на шипение дикой кошки. — Бесподобен, мой Джинни, — Ким мутно разглядывает себя через сверкающие мазки цветов зеркала и улыбается, роняя сладкие слезы наслаждения. Джин помешан. Он заменил боль на прилив алмазов, ранящих рассудок. Ведьму ведёт от себя. Омега в зеркало смотрит и находит лишь совершенство, необузданное и дикое меж солнечного разлитого зарева. Он ладонями ведёт по собственному телу и губы сильнее тянет в улыбке, подушечками ощущая любимую бархатистость. Шепчет в воздух маты беспрерывно, потому что отражение слишком. Слишком во всех смыслах. Джин не просто любит себя, он благодарен богам за это тело, за длинные пальцы и дикую гордую натуру, приведшую его лишь к бесконечному удовольствию в собственных самых идеальных и естетичных объятьях света и растрёпанных карамельных локонов. Ткань штанов шуршит и разрывает богемную дымку совершенства. Джин ноги тянет, в спине выгибаясь. Колени раздвигает и спиной опирается на стоящий позади стол. Пальцами крепко держит край резинки, царапая розовую кожу со вздутыми венками. После медленно тянет, выпутывает ступни из штанин,  наблюдая с восторгом за растягивающейся тенью на полу. Часть ее растворяется в свете, а другая темнее ночи и отчетливо показывает  всю картину божества. Кожа пламенная касается бамбука обжигающе-ледяного и тонет в ветре, носящемся зверем по шее, меж тигровых ключиц и тонких  ребер. Джин вновь на себя взор бросает и оторваться не может. В зеркале идеал, его личный демон адский, дарящий жизнь и святую воду. Волосы совсем лохматые, струятся золотом и светятся нимбом, колышутся и свисают перед ромбовидными хрусталиками, что тонут в ядовитом пурпуре. Скулы подтянутые и персиковые пятна ползут по высокому носу, на шее располагаясь, и меж губ вишней неугомонной, влажной, текучей путаясь. Мраморные косточки, длинная шея, исполосованная шрамами от любви. Зудящий торс, переливающийся голубой поволокой небес и длинные, как у статуи в Лувре, ноги, раздвинутые и красиво парящие в воздухе. Внутренняя поверхность бедра тянет ядовитым жаром, пропуская бирюзы паутину. Картина бессовестная и совершенная. Приглашающая отведать ангела, лишаясь привилегий девственного разума. Джин грех. Сам для себя, самый невозможный и божественный грех, которому он так безмерно благодарен. Омега ладонями трясущимися трепетно прикасается к ключицам и ногтями проходится по глади, распарывая поддающуюся кожу, расчерчивая новые кровавые соцветия. За зеркалом припасен пучок мяты. Ким помнит о нем. Чутко вдыхает и улавливает нотки пряности в воздухе. Кошка давно внутри потирается, взбухшими мышцами тыкаясь в воздух и слизывая проступившую смазку. Пах тянет, будто  оплетенный змеёй, и заставляет лёгкие судорожно сжиматься, пропуская новые порции режущих кристаллов и ледяных кусков бывшего горящего сердца. Молочная нежная ваниль оседает на коже приторным сгустком и давит на мозги, от реальности отбрасывая. Джину совсем немного стыдно. Перед Чимином. Потому что соврал, что запаха не помнит. Потому что недосказанность, кажется, смутила младшего. Джин вдыхает и звереет всё сильнее, наполняя вены изнутри стеклом. Ведь аромат тела был одинаковый. Но ему предпочли всё равно другого омегу. Не оборотня. Не полукровку. Не Джина. Юноша выгибается в спине совсем по-кошачьему и пальчики ног поджимает под режущую и стонущую арфу в голове и мурчание в реальности. Ладонями шарит по гладкой и бархатистой коже, сжимает острые линии в пальцах и отпечатками любуется, расписывая, словно холст, своим почерком. Радужную дугу чуть отсвечивающую оглаживает и стоны упускает с раскрытых мокрых губ. Та самая дуга тянется через пупок, огибает тазобедренные бивни и умело стелется по ореолам коричневых молочных сосков. Искрящийся свет рассеивается и в глазах начинает рябить, добавляя к дырам черным из ночного пепла звёзды разноцветные. Отрывая горячую ладонь, ведьма тянется к тайнику. Недавно собранный пучок кошачьей мяты серебрится на свету и листиками голубоватыми играется, утапливая в бархате насыщенном солнечных зайчиков. Красиво. Джин отрывает несколько от упругого стебля и растирает меж пальцев сок, упивается свежим ароматным, жмыхом листиков и облизывает и кусает уста, шершавым языком доставая до багряного кончика носа. Дико. Утопия, выбравшаяся в жизнь. Омега хнычет и сжимает веки посильнее. Бутоны перед глазами кровавые проскальзывают и в звёздах душатся. Мята в кожу проникает, забивая поры соком бесценным. Джину до трясучки хорошо. Он мокрой рукой оставляет следы зеленоватые на молоке тела и по губам тянет капли. Слизывая и по зубам со слюной прокатывает терпкость растения. В зрачке проносится блик и  уши выползают из-под прядей, путаясь в мокрых колтунах нимба. Хвост черный, как смоль, под стать ушам покачивается и шаловливо дёргается в предвкушении, кончиком распушившимся проскальзывая по воспламененной плоти. Вздох вновь рассеивается и Джин обессиленно роняет хвост на пол, накрытый эйфорией оргазма. Белесая лужа сползает с косточек фарфоровых, тонких и смешивается с мятой, полуживыми полосками размешиваясь в зелени. Пальцы медленно ведут, прокатываются по мокрому, испачканному торсу. Ляпая всё больше белоснежной кожи в семени. Нащупывает ванильный экстракт у колечка мышц и заглушенная арфа вновь возобновляет свою историю, возбуждая тело. Опустим время небытия и количество взорванных планет с возобновляющейся божественной какофонией. Ким приподнялся, опираясь на мокрые и красные ладони. Он долго осматривал свою роспись искусную, улыбаясь совершенно бездушно, находясь мыслями не в этой комнате с растертой мятой в сперме на полу и ванильным нектаром в объятьях шаловливо ветра и радужного света. Волосы все так же растрёпаны, а тело идеально точеное и распаленное прикосновениями зверя. Только кожа теперь пропитана всем тем, что так любит омега. Безумством и каплей ангельской мяты. Лекарь аккуратно на коленки встаёт и доползает на четвереньках к зеркальной глади, залитой янтарным заревом. Трясется, но движется и всё так же улыбается. После губами трепетно отражение пробует, одаривая холод стекла сладкой эйфорией. Ресницами хлопая и голым телом отдаваясь рассеянным солнечным лучам. -Спасибо, что я есть у себя. Юноша сладко, вымотано и счастливо растянул уста, всё ещё касаясь зеркальной глади округлыми вспухшими губами. Уши подрагивали от потоков ветра. Наверно Чонгук всё же не до конца закрыл дверь. Шерсть топорщилась, пропуская меж жарких, липких сплетений солнечную пряность лучей и росу с утренней поляны. Хвост расслабленно покачивался в воздухе, кружась с пылью в нагретом пространстве. После джин осел с колен, острых и покрасневших, на мокрые округлые ягодицы, мажа ванилью по коктейлю ранее выплеснувшемуся в порыве экспрессии молодого, возбужденного организма. Колечко мышц слегка  гудело, махаонами  внутри наполняясь, слабость и негу распространяя по косточкам. Джин отбросил голову назад, влажные пряди растрясая, глаза щуря на золотой шар небесный. Янтарем дня упиваясь, на губах сухость слизывая и вспоминая почему-то улыбку чиминову. Такую же сладкую, пряную. С цветочным травяным привкусом и ветром свежим по коже. Перекувырнувшись полностью в животное, омега растянулся на самом нагретом месте, расслабленно мурлыча и отдаваясь в лапы звериные. Убаюкивая инстинкты и разум под приятным солнечным потоком, подсвечивающим мех золотом и проникающим лентами внутрь. Щекоча внутренности и вновь озаряя всё вокруг бриллиантовыми мерцающими частичками. Черная кошка подобрала лапки пушистые ближе к животу и склонила голову, пряча темные, ночные глаза в своеобразную тень. Холка шерсти отливала мазками рыжими и совершенно точно песочными, янтарными. Пряность обволакивала маленький черный мокрый нос с белыми длинными усами, заставляя морщиться и облизываться. Шершавый вишневый язык выглядывал каждую секунду, смачивая округлую мордочку. «Доброе утро, мой Джинни», — сонно промяукала кошка, чуть колыша ресницами грифельными под солнечным потопом. А солнце уж не такое плохое и раздражающее.

***

Чонгук нервно вырвался из лекарной Джина, устремляясь по знакомой дороге к Зеркальному водопаду. Тревожность была повышенная в крови и отдавала кислотой на языке. Альфа крутил слова ведьмы в мыслях, не понимаю, о чем же тот говорил. После ещё больше загоняясь, когда всплывает фраза о солнце, сдерживающем чиминову сущность зверя. -Ну как же он тогда мог оставить его одного? Всё больше вопросов появлялись, безответно растворяясь в потоке новых почему. Чон бежал по каменистым валунам, мышцы ног переливались на солнце и от напряжения идеально вздувались, торс выглядывал из-под распахивающейся мантии, волосы жаворонками парили, прядками задевая угольные сдвинутые брови. Аполлон, покоривший лес, по-другому и не скажешь. Нагота не была новинкой для оборотней. Смысл одежды, если при превращении та всё равно разорвется в клочья, нитками ссоря кругом. Да и леса, окружающие каждый дом, не позволяли так уж легко натолкнуться на собрата. Территория Нунмуль была обширна, стая свободно обживала свои уголки, не боясь совокупления на поляне или других шалостей вне стен собственной обители. Да даже если бы их кто-то увидел, то не смутился бы. Лишь погадал на примерное число волчат и пожелал терпения альфе. Юные волки агрессивны и сильны. С ними не каждый справится до взросления и полного контроля в перевоплощениях. Резкий шорох напряг альфу. Он сбавил темп, на ходу оглядывая широкое дерево, из-за которого и был непонятный звук. «Показалось». Чонгук занервничал ещё больше. Надпись на стене дома Пака и обруч отравы в библиотеке. Воспоминания сгущались и юноша лишь сильнее сжимал кулаки, отталкиваясь стопами от мокрой, солнечной земли. «С тобой же всё хорошо? Пожалуйста, мой Чимини, всё ведь так?». Впереди был подъем на гору, тропинка на которой вела через бамбук и кривое дерево к водопаду. -Попался! , — ошарашил альфу крик сбоку. Омега навалился на Чона, падая на комковатый грунт с малахитовым мхом, переливающимся от росистой влаги. Чимин пыхтел, уставший, с листьями мохнатыми меж локонов клубничных и горящими аквамариново-золотистыми глазами. Маленький нос дёргался, хватая воздух. Губы смешно вздувались, наливаясь рябинных сиянием под светом янтаря. -Я тебя догнал, — запыхавшись, по слогам прохрипел Чим, шкодно улыбаясь. Лицо Чонгука выражало миллиард эмоций. Среди них застывший ужас, гнев и боль с нежностью , спокойствием. На Чимина невозможно злиться. Альфа изумлённо поднял бровь, ладонями накрывая оголенные ноги Пака, взобравшегося верхом не его торс. -И зачем же ты торопился? , — Чон кажется совсем тронулся умом. Хотя это и неудивительно. В его ладонях затаено бесконечное  солнце, улыбающееся так, что смысл жизни начинаешь зреть в самом корне. Так, что дыхания нет, и умереть хочется от огня в лёгких и новых прорастающих семян в сердце. Так что Чимина хочется поцеловать до дикой боли в губах, руками трогать, метки выцеловывать и в солнце голышом купаться, на траве встречая рассвет и тепло  приближающейся весны. Собственно — это не так важно. Для него Чимин и есть весна. Цветочек, прародитель неба и света, запускающий спящее замёрзшее сердце. Омега ахнул от нажима пальцев на коже, ладошками на грудь альфе падая. В глаза заглядывая, в самую глубь. Где киты одинокие в бензине хлещутся, и блики теплые и родные гуляют озорно. -Я…соскучился, — юноша млел и краснел в геометрической прогрессии, приближаясь к гранатовым пятнам на носу и остром подбородке. Веснушки плясали под грифелем распушившихся ресниц и влага от росы окутала щеки, чуть поблескивая на пухлоте персиковой. Чимин поерзал на бедрах альфы, вспыхивая щеками насыщеннее прежнего. -Почему на тебе лишь плащ?! , — пропищал омега, задыхаясь и ладошками пухлыми накрывая глаза. -Я не знаю…во сне что-то произошло, а близнецы утром нашли меня таким. Одежда была разодрана, Джин дал мне свою. Омегу вздохнул, продолжая ладонями накрывать глаза. Чонгук хмыкнул, отодвигая руку омеги и возвращая себе на грудь. Улыбаясь после очаровательно и усиливая желание в крови поцеловать эти округлые изумленные губы. -Мне холодно, согрей, — Чонгук вообще-то врёт бессовестно, оборотни горячекровые и замерзнуть не могут. Альфа никогда не почувствует холода, если только это не остывшие щеки омеги, которые хочется в пламени окутать, касаться и метки кровавые  разбрасывать. Чимин вниз старается не смотреть, не шевелиться. Получается ,правда, плохо, Чонгук слишком нереальный. Все мышцы чувствуются пятой точкой, и ладонь бессовестно опирается на свинцовую твердую грудь. Омега подозрительно альфу осматривает, но пальцы не убирает, продолжая отпечаток прожигающий оставлять. Наверно, потому что заботится. Наверно, потому что нравится вообще-то. -Иди сюда, — Чон резко Чимина сгребает в объятия, заваливая тело уже полностью на себя. И кажется, омега забыл, как жить. Как существовать в этом мире, полном Чонгука. Как не задыхаться в горячих любимых объятых. И сердце так бьётся бешеным зверем, и лёгкие в плюще кутаются, и на устах вспухших улыбка расцветает, подпирая глаза искрящиеся щеками багряными. -Не честно, — бурчит Пак, осторожно в ответ руками обнимая бока любимого. Чонгук, покажи мне зверя, — поднимает голову Чим, озвучивая неожиданную просьбу.  -Но — это ведь волк, ты уверен, что готов? Я боюсь за тебя, — Чонгук брови хмурит и старается не смотреть на влажные и уверенные глаза, точно пытающиеся утопить его в свете и цветах. -Покажи мне, — Пак настырный и любознательный, точно ребенок, а Чон просто не в силах отказать. -Идем, — альфа поднимает с земли юношу и тянет в сторону гор. У Чимина ступни голые, без обуви. Чон на руки подхватывает вспискнувшего омегу, оставляя нежный поцелуй в уголке сладких прекрасных губ.

***

Дорога была долгой, глаза закрывались от лёгкой тряски и наступающих сумерек. Солнце в последний раз оглядывало шумные леса, заливая оранжевым покрывалом темнеющие сгустки призрачной зелени. Ветер теплый и уже сладковатый из-за весны трепал по щекам и задувал меж ресниц, пальцы длинные слегка сжимали бока, и Чимин плавился, всё больше погрязая в воронке любви и омежьих инстинктов. -Просыпайся, Чимини, — прошептал альфа, касаясь после губами подрагивающих ресниц и уголка губ. Чонгук чуть надавил на ребра, вызывая вздох, вырвавшийся с любимых уст. -Мы уже пришли…ваааах, — Пак застыл, раскрывая веки, оглядывая с изумлением поляну вокруг. Позади был проход в пещеру, впереди лишь обрыв и красные ,ещё от солнца,  звёзды, а ещё ветер холодный, буйный, таящий не сладость, а дикость и шелест крон великанов. И светло так. Не от окружения, а изнутри. В глубине давит солнце и расползается восторженной теплотой по телу и по улыбке, кажется вновь останавливающей чонгуково сердце.  Чон аккуратно опустил лёгкое тело на землю, удерживая омегу за талию. Под стопами стелились сочные, нетронутые жизнью девственные цветы, появившиеся раньше обычного. По краям были разбросаны несколько дубов, скрипящих тугой корой. И тишина. Соблазняющая расслабиться и просто дышать любимым телом, просто в глаза заглядывать, недоумевая когда же веревка была натянута, и котел успел разогреться. Просто чувствовать вновь и вновь весну по аорте и ползущее соцветие со щек сцеловывать. -Что это за место? , — Чимин спиной прикоснулся совсем легонько к торсу альфы. И кажется, Чонгук теряет все свои 9 жизней, забранных с нервами у Джина. -С этой поляны начинается твоя история. «Спасибо, Чонгук. Кажется, ты спас океан от собственного задыхающегося завтрашнего дня».