Останови же свою лавину одиночества

-Отсюда начинается твоя жизнь, — Чонгук шептал ответ на малиновое ушко омеги, после ладонями большими накрывая прекрасные ребра, дребезжащие чудом и цветочными корнями, что так крепко проросли за столь короткий и счастливый момент сумрачной жизни Чимина. Кажется, прежде сумрачной, ведь сейчас с чонгуком всё будет по-другому. Пак уверен в этом и давно бесповоротно утонул в старинном пергаменте и теплоте кристаллов. -Спасибо, — шепчет разомленный юноша, вдыхая побольше воздуха, чтоб пальцы длинные чуть ребра сжали и внутрь проникли, высвобождая скребущихся солнечных зайчиков. Я справлюсь со страхом, ради тебя я сделаю это. Ветер гудел в высокой кроне, разнося заветные слова по окрестностям, призрачным стенам замка и  фантомным придворным масочникам, что покосились в унылой гримасе времени. Скелет короля и королевы поднебесной покоились в ядовитом сухом плюще, ползущем змеёй по стене. В глазницах мирно спали жуки, подняв крошащиеся лапки вверх, навсегда забыв, какого дышать и махать крылышками в кислороде облаков. Скрип слов, брошенных давно на солнце, не улетучился также легко, как смех. Он всё мирно лежал толстой пылью на каменных львах с разбитыми булыжниками  вместо раскидистых лап. Этих людей погубила не трусость, и даже не глупость. Они умерли из-за собственной гадкости и гнили, что, кажется, и выбралась теперь ядом сухим на поверхность забытых никчемных черепков. -Существует легенда. Она пророчит о смирении миров. Что животные объединятся с людьми только тогда, когда солнце пошлет дар цветущий. И лишь после этого вселенная по-настоящему откроется, и расстелятся моря под ногами божьего чуда, объединяющего в единое давно разбитые осколки. Солнце — предводитель для всех соткет своего наследника и смирит неподчинившиеся разумы. Легенда о истинном чуде, способном избавить мир от грифеля, проросшего в рутине. Это пророчество настолько было знакомо каждому, дети крестьян слагали песни, а летописцы посвящали ночи разгадкам. За гобеленами королевского зала слышались шорохи послания, и в золоте сусальном короны отражалось солнце, улыбающееся загадочно и сияющее призрачно по стеклам лучами, стучась и надоедая собственным присутствием. И вот однажды, королева, после долгих и мучительных ночей, кровавых простыней и прижигания поясницы лекарными настоями, понесла наследника. Долгожданного наследника. Об этом трубили на каждом конце королевства и животные, изгнанные в низины лишь за отличия свои, также узнали о громогласном извести. В числе животных были многие мифические расы, жаждущие смерти и людской крови. Вампиры грызли друг-друга в страхе умереть без сладкой мести, оборотни рвали глотки братьям своим же, эльфы выжигали спокойствие из сердец , примыкая к огненным знаменам. Хаос, порожденный призрачным страхом за собственную человеческую жизнь. Наследник быстро развивался в чреве и не доставлял проблем. Наследный сын радовал своих родителей толчками изнутри. Кажется, что улыбка всегда освещала мирок юного принца. Рождение. Столь долгожданное и сладостное. Только вот улыбка была стёрта с лиц служанок, а королева, увидев своё дитё, выхватила лезвие кровавое, рядом лежащее на шёлке простыней, и подставила к горлу младенца. «Дьявольское отродье», — это были первые слова, брошенные новорожденному. Зима резала небосвод льдом и ватным застывшим паром над головой. Среди мехового одеяла, в которое был укутан малыш, гуляли ветер и одиночество. Мать ни разу не взяла ребенка на руки. Король со слезами на глазах, казалось бы у такого, как он влаги на глазах не бывало, поднес шершавые сухие ладони к прикрытому кульку с ребенком, пальцами аккуратно отодвигая мягкую ткань. На него смотрели аквамариновые глаза с хрустальными переливающимися солнцем щелками зрачков. Скомканная влажная шерсть струилась белоснежными нитями, впитывала рыжие отголоски солнца в вышине. «Монстр» — так назвали малыша волчонка. Прислуга замка была убита, чтобы ни одной души не знало о таком позоре королевской крови. Дар, созданный для примирения рас, восприняли, как проклятие. Люди, зазнавшиеся в собственном превосходстве, убили родного ребенка. Горячего, невинного и такого яркого. Думали, что убили. Горные хребты, с которых летел кулёк, погружая следы от «отцовских» рук в зыбкость льда и контраста, был невысок. Внизу стелились травы и сугробы искрились огнем Вселенной. Он выжил. Мальчик рос, не зная о боли, пережитой когда-то, о существах, нуждающихся в нем. Ведьм тогда сжигали на кострах, поэтому многие сбегали, прятались в низинах, подальше от истинных зверей и убийц под человеческими благоразумными масками. Одна пожилая колдунья тогда подобрала ребенка. Он был спокоен, встречал смерть и обморожение с истинным наслаждением и таким же блеском солнца непокорным в щелках-зрачках. Альфа волк был невероятен во всем, чего бы не касался. Он не умел, да и не знал, что может превращаться в человека, что он оборотных кровей. Он так много хотел узнать, что ничего не могло остановить его пряной горячей крови. И когда наследник солнца вышел на поляну, ведущую к изгнанным, то осознание наконец своей причины существования пришло в ясность мыслей. Время стало мстителем королю и королеве. -Так звучит эта история о выжившем магическом даре, так звучит история твоего отца, Чимин. -Наследник солнца? , — омега, раскрывши глаза, ловил ресницами ветер, всматриваясь в кружевной пар из чонгуковых лёгких. Кажется грудная клетка Чона запустила процесс самоуничтожения, сердце билось так отчётливо, и дрожь его передавалась по позвонкам омежьим, соединяясь канатом удушающим с собственным , остановившемся в неге весны, чтобы только протянуть момент, пергамент поглубже под кожу вогнать, цветочным, в корнях зелёных закутанным, сердцем. -Чимин, — альфа совсем трепетно и сильно прижал к себе любимое тело, вдыхая с клубничных прядей шаловливый аромат,- в тебе течет кровь света, ты спасение для погрязших во лжи и ненависти людях. Ты спас одного очень важного человека для своего отца лишь касанием. В детстве. Ты волк, как и я. Как и Джин, клан Нунмуль, призрачный Хаэ. В тебе горячие свечи и свежесть утра, собранная с мокрых облаков. Я буду с тобой и твоим страхом, позволь же мне сжать протянутую руку. «Протянутая ладонь из глубины, намеренная больше утопить...в бутонах, пламенной нежности и бесконечном трепете проросшей аорты». -Покажи мне волка, — шепчет Пак, закрывая глаза, и ладошками пытаясь схватиться за воздух. Большие ладони пропадают с ребер и сердце родное не распространяет больше стимулирующего ритма по тонким позвонкам. «Я не отпущу твою ладонь, даже если на ней вырастут когти, дерущие кожу, даже если мех выскалозьнет из пухлоты пальцев». Горячий лоснящийся мех, мокрый нос и бархат лап — такое ведь должно быть всё в воображении. Безболезненное и уютное. Но Чим задыхается в яде жёлтых очей, и когти резко охватывают шею тонкую, забиваясь в лёгкие кровью металлической. «Это же Чонгук, это мой Чон», — взмаливает сознание омега, пуская по щекам соль слез. Картинка бесповоротно плывет, и страх всё больше накрывает неизведанностью мозг. «Теперь я боюсь умереть, не сказавши так много, не увидев цветение бамбука, отражающееся в чонгуковых очах». И вновь лоснящийся мех, нос холодный и мокрый, шершавый. Теплота дыхания и язык, оставляющий гладкость после касания ладони. Чимин распахивает глаза. Прикрывая ступни, лежит черный волк. Огромное тело и пушистый хвост, висящий тенью в воздухе. Омега дышать не может, и глаза от чего-то больше начинают слезиться. Аккуратно сев на корточки, Чимин ладонь поднял в воздух, заглядывая в любимую узнаваемую черноту с тёплыми кристаллами и карпами золотыми на дне, спрашивая беззвучно сухими губами, прося прикосновения. Волк чуть кивает, морду ближе пододвигая, дотрагиваясь до колена острого усами, издавая некое урчание, словно огромный дикий кот под солнцем. Личным, прекрасным, краснощёким солнцем с веснушками оранжевыми вместо лучей, улыбкой, просыпающейся с невероятной теплотой меж грудной клетки. И вновь касание, столь ожидаемое глубоко внутри. Только теперь оно интимнее кажется. Это не кожа альфы, а его душа, одетая в шкуру грифельную с хвостом завивающимся и ушами тонкими. Подушечки пальцев обволакиваются теплом у самой мягкой холки. Кажется, Чимину так легко дышать. Кажется, все опасения пропали, и лишь ладонь тянется к спасительному существу. «Истинный-оборотень…вот что дар»-думает Чимин, прижимаясь пальцами и проваливаясь в мехе. Кожу щекочут шелковистые нити, и пергамент, кажется, забрался в самую душу, улыбкой выбираясь на пухлые губы. Омега гладил волка, пробегаясь по большим ушам и заставляя Чонгука чуть трясти ими. Вглубь меха зарывался по самые запястья и смеялся так легко. После прикоснулся ко лбу лоснящемуся губами, прижавшись горячо, оставляя часть своего солнца поверх зверя. И альфа уверен, сквозь шерсть проступает рябинное смущение, вновь веселя Пака. Чонгук завалил огромной мягкой лапой омегу, заключая меж потока продрогший фарфор кожи. Дыхание зверя скользило по щекам и капли теплые сползали по шее, застывая в глубоких слоновьих ключицах. Мокрый нос шарил меж клубничной макушки, язык ребристый задевал гладкие виски и щеки алые. Чимину чертовски нравится этот волк.

***

-Настало время, — Джин добавляет раздробленные кристаллы в кипящий котелок, наблюдая за распускающимся солнцем на глади любимого зеркала у противоположной стены. Позже помешивает бурлящую смесь, в голове произнося заклинание. Порошок проваливается внутрь варева и задыхается в пузырях. Дым сизый клубится, густеет, окрашивается кровавым заревом и в цветах воздушных, фантомных теряется. Чимин попросил об услуге, ведьма согласилась. Договор, скрепляющий истинность. Омега прекрасно понимал, что течка не проявится у него из-за собственного отторжения. Поэтому попросил Джина подтолкнуть Чонгука к разговору с розововолосым. Далее Чимин принял зелье. Оно не работает на людях, но для омег — это ускорение всех процессов в организме, призыв внутреннего зверя и омежьих прелестей жизни. Пак желал разобраться со своей борьбой сегодня. Он хотел быть ближе к альфе, понимать его и перед другими оборотнями не выставлять дураком, полюбившим человека. Он не мог больше ждать. Побочных действий множество и какие именно проявится — неизвестно. Самое страшное — это полная потеря обоняния, частичная потеря связи  истинности. Ведьма не стала отговаривать Пака, если честно Джин и сам понимал его эмоции. Деревянная ложка, который лекарь мешал состав, начала звенеть, трескаясь и разбираясь по щепкам. Готово, — последняя часть заклинания завершена, омега поднес котелок к зеркалу, выплескивая колючую морозную смесь на зеркальный свод. Брызги упали на ступни и разлетелись по щекам, но ведьме собственные чары, как вода из ручья. Металлические завязи цветочных соцветий на стекле, опустив листья искрящиеся, задвигали лепестками, упуская звон мелодичный. Закрыв глаза, юноша повторил давнюю печать, рассекая воздух двумя пальцами. Та самая печать, запечатавшая ребенка в забвении. Только символы теперь перевёрнуты и вместо среднего круга исчезновения, Джин рисует распускающееся солнце, соцветия и пряный туман. Открывшиеся очи сверкали серебром и фиолетовым крошевом расползались по зрачку. Перед ним было отражение. Той самой поляны, где Чимин лишился страха перед волком своего истинного, забираясь в шерсть грифельную носом и щеками. -Возродись солнце, обогрей голую кожу, принеси утешение падшим, — Джин боится до клубка тошноты под кадыком, но произносит всё чётко, не давая лавине эмоций взять верх. После руками опирается о зеркало, валиться на колени, пальцами судорожно сжимая стекло. Вымученно улыбается, вспоминая смущенную поволоку на пухлоте кожи персиковой благодарного Чимина. Чонгук тяжело дышит, осторожно придвигаясь к самой коже головы холодным носом. Разряды бьют в раскрытых ноздрях, и туман лёгкий стелется в зрачках. Та самая свобода лугов травянистая и яркая, кислая на языке, солнечная пряность поверх взлохмаченных дождем туч и цветы полевые, нежные, звенящие. Аромат из видений и прекрасных снов. Эликсир жизни - не философский камень, а чудо с огненными щеками и аквамариновыми мокрыми глазами. С косточками тонкими и одуванчиком кудрявым цвета сакуры солнечной. Чимин — эликсир жизни. Двигатель вечный и все важные изобретения для жизни в одном. В одном фарфоровом любимом теле, льнущем доверчиво к волчьей шкуре.  «Навечно?» — проносится в омежьих мыслях вопрос Чона. -Пока Вселенная не обвалится, — Чимин улыбается и прижимается ближе, кутая смущение брусничное в грифель шелка. Волк с макушки медленно носом мажет по тонкому хрящику уха, мочку обнюхивая и к шее приближаясь. Электроны ловит и заводится изнутри новыми соцветиями. Те давят на грудную клетку, корнями прорывая сердце насквозь. Альфа смотрит любовно, и языком вылизывает до лёгкой красноты нежные ключицы. После клыками прокусывает капилляры, оставляя цветущий вечный поцелуй клыками. Буйство огня, кристаллов теплых, истории пыльной и бумаги свежей. Чонгук оставляет себя, впечатывает шрифт меж родных атомов и радуется, лапами ещё больше омегу сдавливая. -Я Джина попросил вызвать мою сущность, прости, что поторопился, — Чимин шепчет совсем тихо, но Чонгук слушает и чуть кивает мордой, крепче притягивая тело, успокаивая. «Вот что имела ввиду эта шальная ведьма». Джин сквозь стекло наблюдает за состоянием омеги, даже аромат начинает улавливать, вновь, так отчётливо и тепло. -Чонгук всё же настолько ещё глуп, — лекарь загадочно улыбается, прикасаясь пальцами к расплывшемуся изображению. Вот и ещё одна стена льда пала из-за меня, — ведьма от чего-то резко дёргается в сторону, оборачиваясь на одинокое окно лекарной. Там пустота, но изнутри давит и гложет проснувшийся монстр. Дракон шипит на кошку и та хвост пушит, острые уши назад уводя в атаке. Кажется сама ночь холодная и отчего-то совсем нефритовая, туманная и кружевная зовёт за собой. И Джин идёт на поводу, вновь и вновь возвращаясь к водопаду. Пройти за стену он не может. Дорога в мир эльфов навсегда закрыта. Жаль одно — грусть звенящей глухой флейты не придушить заклинанием. Не прекратить так же просто, как портал. Она всё равно проникает и давит в самое замёрзшее сердце. -От него не убежать, — омега плачет, багровым носом трётся о колени и распаляет щеки отрывистым дыханием, заглушая горло. Странно, но всхлипы отзываются на флейту и симфонией связывается совершенно полярное. Странно, но лекарь не боится и отчего-то тянется к Зеркальному водопаду. Только ладонь не проходит воду, как у остальных. Да, стекло не застывшее, оно всё также плещется и брызгает в стороны. И валуны такие же мокрые. Только ладонь не проходит. Потому что джин навсегда закрыл любимого в тюрьме поздней зимы. Потому что  и сам себя заключил в ней же, не позволяя дойти до весны. Навсегда отдавая сердце горячее и волчье в холодную ночную ладонь, что так умело держит флейту, вновь проникая вглубь трепетом первого взгляда. Он мазохист. Вечный и полоумный. Закрывшийся в тюрьме с Сатаной. Но ему так чертовски привычно. И так чертовски до сих пор тепло от этого самого Сатаны. Заклинание наложено давно, и Джин не попадет в хрустальный мир. Но мелодия сердца найдет его, кажется, в любом уголке столь крошечной планеты.

***

-Чонгук! Тебя отец призывает, — тяжело дыша, кричал близнец омега, опираясь о дерево поблизости. -Отец? , — альфа вновь человек и Чимин на коленях спит, все странные события вмещаются в один день и это начинает явно напрягать. Тэхен отдышавшись, подбирается к Чимину, в кошачьей манере пригибаясь к земле. Как всегда непорочно голый и совершенно очаровательный Тэхен. -Сьел бы тебя, солнечный персичек, — омега клацает клыками и рассматривает спящего напротив юношу. Такой хорошенький, — пищит, вынося вердикт Тэ, поднимаясь на ноги и рассматривая звёздное небо. Наверняка кроличья расовая колонизация в лунных кратерах была важнее для Кима, чем напоминание о срочном созыве верховного собрания. В глазах плыли вселенные и несколько русалок давно утомились в этом шелудивом омуте безумия. -Чимин на тебе. -Ах стой, — заторможено крикнул Тэ, чуть запинаясь и продолжая, — это про Чимина. «Что же ты задумал, отец?».