Останови же свою лавину одиночества

«Что в твоих мыслях, отец?». Вдалеке горели мерцающие вспышки, и тени тянулись по бамбуковому лесу, очерченные ночью облака плыли беспрепятственно по целине, нагружая голову своим грифельным ватным одеянием. Чимин шел тихо рядом. Он ничего не спрашивал, хоть и не знал куда и зачем идёт. Его лицо было подобно туче — нечитаемое и отстранённое. Чонгук чуть погладил тонкое запястье длинными пальцами, улыбаясь и смотря на оторвавшегося омегу. Чимин смотрел на него своими нереальными морскими очами, погружая в холод мысли. «Мой ангел, спасибо» — поймал себя на вожделении альфа. Чон пальцами перебрался на внутреннюю сторону пухлой ладошки, после полностью занимая пространство и обхватывая руку своей. Пак чуть растянул пухлые губы. Этого было достаточно оборотню. Они понимали друг друга без слов, жестами успокаивали и проникали в сердце, а не болтались на перепонках. Наверняка, ноги омеги чуть покалывали от долгой и нудной ходьбы. Лагерь был достаточно ещё далек, хоть и факелы языками теней добирались до стоп. Чон чуть сбавил шаг, приободряя омегу лёгким, но до трясучки горячим поцелуем в висок. Хотя альфе не нужен повод для этого. Он признает, что просто губы жгли от желания прикоснуться к любимой, сладкой и солнечной коже. -Может волком? , — аккуратно предложил юноша, всматриваясь в склоки клубничные опущенной макушки напротив. Чон не будет настаивать при отрицании, но так хотелось услышать положительный ответ. Казалось, что время утекает всё быстрее. И его упавшие частицы, словно песок, явно не оправдывают ожиданий, неся в себе спокойное «нет… спасибо», но Чимин вскидывает голову, и Чонгук чувствует, как лопнул один из долго заседевшихся бутонов. Тот раскрылся от бессилия в левой гланде, и дышать теперь так сложно и нереально. В глазах плещутся звёзды, и плачут акулы. Аквамарин переливается в темноте и светится так нереально изнутри. Кажется, Чонгук нашел ещё одну особенность — останавливать сердце на время. Продолжительное, длинной в жизнь. Синева глубин и впадин со всеми монстрами внутрь пробирается и сеет хаос, оставляя соль на языке кристальную. Чимин — это сюрреальность. Что-то за пределами норм и границ, недопустимое и противозаконное. Чимин — вечный огонь и солнечная вода с лепестками и цельными бутонами. «Черт» - вновь ловит себя на вожделении Гук, закусывая нижнюю губу, будто она спасет его от давно закрывшейся вверху бездны. -Я хочу…чтобы ты превратился, — омега совсем раскраснелся, вновь опуская глаза и позволяя Чонгуку вдохнуть немного раскаленного пряного воздуха. Великодушно. -Хорошо, — больше для себя ответил альфа, проникая мыслями в спящего волка. Ах да, закрой глаза, — зрачки Чона начали светится красными и оранжевыми прожилками, зрачок оплетался золотом, и Чимин застрял между ядом и удушиться. Опомнившись омега прикрыл ладонью чуть влажные веки. «Когда я успел расплакаться?». В темноте обострены все ощущения. Так ведь это считается? Чимин с лёгкостью разрушит данную теорию, с Чонгуком тело обострено всегда. Это затягивает. Страх теперь не кажется таким уж необузданным. Пак вспоминает теплые ладони, и темные лошади в мозгу замолкают. Омега наслаждается своим страхом, ощущая дрожь в жилках и предвкушение любимого ,с недавнего времени, волка под руками. Даже если это всё в новинку, даже если это опасно. Лавина затягивает, и все эмоции кажутся пустыми, стоит лишь открыть глаза. Открыть, чтобы утонуть в темом Марсе волчьих омутов. Чимин наслаждается безумием собственного тела. Не это ли истинная встреча лоб в лоб со страхом? Если бы кто-то раньше сказал бунтарю, что волк будет доставлять тугие узловатости наслаждения в аорте и паху, то юноша бы не только громко рассмеялся, но и запульнул книгой потяжелее в неадекватного смельчака. Вспоминая всю киноленту прошлого, Пак может лишь  сжимать челюсти, чтобы не разрыдаться от радости, спасшей его разрушенный замок сердца. Это не значит, что сентиментальность заполонила мозг. Просто теперь, Чимин может вздохнуть, улыбнуться, смутиться. Спектр ощущений  доступен в пользование для ранее сломанной кукольной маски единого равнодушия.

***

Матёрые бока волка громадны. И если вы думаете, что удержаться на них легко, и выглядит всё так романтично, то нет. Вы ошибаетесь. Локоны летали облаком вокруг мраморного лица с мокрыми подтеками соли и брызгами соплей на щеках. Вот оно — истинное удовольствие от гонки на живой шкуре. Ноги невероятно болели от напряжения, и попа раскалывалась по частям. Мышцы спины зверя резко двигались, словно дикий массажёр, разминая все ткани до единой. Руки мокрые и трясутся, а ещё Чимин невероятно счастлив. Нет, не от шанса, выпавшего ему. «Кто бы подумал, что я так полюблю землю под ногами», — тяжело дыша, подумал омега, шурша травой и задевая спиной острые камушки. Пыль вилась клубами над горящими красными щеками, и Чимин продолжал рассматривать небо через бамбуковые листья, всё больше царапая спину природным ссором. Чонгук, перевоплотившись за его спиной, аккуратно приземлился рядом, наблюдая за теми же звёздами в отражении ледяных очей. Он не знает светятся ли те так же под  высотой небосклона, но в омежьих зрачках всё это походит на безумие огня и перламутра луны. -Иди ко мне, — Джи хлопает ладонью рядом с собой, не отрываясь от бесконечного звёздного  кислорода. Чон чуть улыбнулся, пристраиваясь под нежный хрупкий бок любимого. После переплетает пальцы собственные с неприлично холодными омежьими, прикладывая к дикому волчьему сердцу такой эстетичный замок. -Горячий, — прошептал Чим, бросая мимолётный взгляд на оголенного парня. Тебе стоит уже одеться, — сохраняя спокойствие, добавил он. -Жарко, — мышцы горели после бега, и кожа расходилась красными расколами и венами спутанными, надувшимися, яро качающими кровь. Как можно сохранять спокойствие с Чонгуком? Чимин пока не понимает. Даже не представляет, скашивая после взгляд на поднимающуюся грудную клетку с упругими сосками и торс свинцовый. Альфа шальной взгляд ловит и очень старается не выдать себя, всё больше наблюдая за уплывающим в маковые дали омегой. -Нравится? , — омега испуганно смотрит в глаза спросившего, задыхаясь в беззвучном сокрушении сердца. Уши вздернулись вверх, подражая  красным пятнам на сильных жилистых руках. Чимин ударяет себя ладонью, пытаясь изгнать из мыслей тело альфы. Чонгук смеется задорно и наслаждается диким смущением и явным недовольством омеги. Ладони переплетённые ведёт вниз, скользит по вздувающимся раскачанным дельтам и движется к тугому пупку. Под нервный писк разгибает чужие пальцы и с нажимом прокатывает над пахом. Чимин кажется не дышит, и в глазах плещется определение. Яд лучше. Из петли вытащат, а он наверняка подействует. -Чонгук, нас же отец твой ждёт! , — садится ровно омега, вскидывая подбородок и поворачивая в сторону лицо. -Значит нравится, — альфа издевается. Руки на талии узкой укладывает и к себе придвигает омегу, зарываясь в пыльный розовой затылок. Вдыхает кислоту и сок свежей травы, сильнее сжимая пальцы на косточках. Чимин чуть улыбается от теплоты по телу и накрывает ладони Чонгука своими. -Мы же торопимся, — Чимин аккуратен, но нотки издевательства проскальзывают в любимом голосе. -Мир подождёт, — Чон носом тычется под локоны и не может оторваться от ароматного загривка. Мой Чимини, — альфа спускается к шее и проводит кончиком языка по свежей набухающей метке, так по-животному. Но омеге нравится. Пак считает, что этот момент неповторим, подобно и всем предыдущим. Каждый день с альфой неповторим и невероятен. Стоит признать, что просто Чонгук невероятен. И Чимин давно на самом деле это признал.

***

-Вождь, ваш сын здесь. -Ступай, Юнги, я сам разберусь с ними. -Как пожелаете, — поклонившись, мужчина быстро скрылся в тенистом лесу, оставляя среди факелов отца и блудного сына. Вождь был явно измотанным. Тени глубоко залегли в ломанных морщинках, и серость уходила в болезненный голубой на висках. Длинные белые волосы держались в слабом низком хвосте. Пару прядей беспорядочно крутились у угловатого лица. Объемная шкура на плечах скрывала фигуру и шрамы, полученные в ходе резни за гордость клана. -Добро пожаловать в Нунмуль, Чимин, — мужчина повернулся к подошедшим юношам, рассматривая беспорядочные розовые кудри. Его глаза наполнялись слезами, и столь хрупкий жест противоречил грубому виду. Ядовито-зеленые змеиные глаза сверкали от факелов, и ещё больше эти блики подчеркивали неожиданную влагу. -Отец, всё в порядке? , — Чонгук обеспокоенно сделал шаг вперёд, пугаясь такого вида родителя. -Да, просто наваждение, — вождь, продолжал оглядывать омегу, путаясь в собственных воспоминаниях и доводах, -Ты так похож на Соджуна… -Я хочу узнать о детстве, отце и матери. Кто они были? Почему на нас охотились…почему я остался один? , -Чимин сжал посильнее веки, вдыхая свежий воздух со сладким пыльным пергаментом. Он не должен плакать, он не посмеет. -Настало время снять остатки чар, ведь так? , — мужчина смотрел в потемневшее небо, позволяя кипельно-белым прядям колыхаться. Я начну со времён зарождения…наших жизней и судьбы дальнейшего. Я встретил твоего отца волком. Тогда он не знал о превращениях, был настолько ярок и амбициозен. За его плечами стояли разбитые оборотни. Поколоченные жизнью, совершенно потерянные и мертвые глазами. Но на его же морде была улыбка, в его очах она плясала. Он походил на сумасшедшего. Тогда ещё все выживали, как могли. Поодиночке сражались за еду, кров, тело. Я кинулся на него, не зная страха. Самый глубокий шрам до сих пор от его лап на моей груди,- мужчина отодвинул меховую накидку, освобождая рваную коричневую ленту, уходящую к плечу. Волки за его спиной бунтовались, желая постоянно смерти людей, мести. Его не боялись, а уважали. Понимали и поддерживали, гордились своим предводителем. Он находился со своими братьями каждый день, и знаешь, их глаза начали блестеть. Увязавшись в быт, организовывание убежища, пропал гнев и жажда крови. Это был светлый уголок леса под предводительством твоего отца. Я примкнул к нему после, когда увидел эту теплоту и настоящие чувства, а не звериные инстинкты за выживание. Моё сердце тогда тронулось? Он увидев меня снова, лишь спокойно кивнул, возвращаясь к управлению общиной. Он не знал обид или вражды ради глупых чувств. Наверно, это его и погубило. С течением времени мы сблизились, и я учил его обращению. Это было крайне сложно в таком позднем возрасте для волка, но Соджуну было не занимать упорства. И когда я увидел его человеком…не знаю даже как это описать. Он выглядел, точно как человек. Но был в нем явный волк. Кожа белая, подобно собственной шкуре, глаза ярко-синие, волчьи, прицельные, тело с рельефными мышцами и костями свинцовыми, а вокруг рассеивался золотой свет от молочных пушистых прядей. Его улыбка спасала мир. Спасла души раненных и мою одинокую тоже. Твой отец был невероятен во всём, точно бог. Альфы аромата друг друга не чуют, но я уверен, что пах он горячим солнцем. Я был его помощником, меня слушали и другие оборотни. Мы росли и время убегало, обходя лишь его золото улыбки. Территория всегда расширялась к водным местам. Не было смысла уходить в сухие возвышенности. Около нынешнего Зеркально водопада мы встретили Мунбока. Молодого и невероятно сильного оборотного. В его глазах читался дым и кровавая поволока не внушала любвеобильности. Он был похож на брошенного всеми, отрешенного даже от одиночества, злостного подростка. Протяни руку помощи — отгрызет по сердце. Его нужно было приручить, чтобы подружиться. Вот такой он был. Но позже ни в чьих ещё очах я не видел столько преданности и благодарности. Как я думал тогда. Вскоре мы трое держали одну общину. Но ведь всегда есть разногласия и непонимания. Оборотни начали делиться и распределяться, прислушиваясь к разным мнениям. Так и возникли священные три клана Хаэ — солнце, подобно твоему отцу. Территория всегда сияла кристаллами дождя, и ангелы ,казалось, лично дёргали струны арф. Он вытаскивал униженных из собственных оков и дарил нимб и жизнь. Второй был моим - Нунмуль — слеза, в нашей общине царило негласное правило — будь сильным. Мы никогда не плакали, не роняли слез, сила превосходила чувства. И третий Мунбока — Цайю, как свобода. Те же оборотни были молоды и горячи кровью, подобно и их вожаку. Как отшельники, без правил и мирной жизни. Они жили приключениями и горячим адреналином. Вот так поделились три брата. Но наши отношения не угасли даже после раскола. Что же тогда убило нас? Жажда большего. Новых земель, подчинённых, власти. Мунбок предложил вновь воссоединиться, но Соджун был против. Тогда Цайю стих и отдалился от нас. И вновь в карамельных очах проскользнули кровавые искры. Случилась ещё одна причуда в то же время. Из королевства пропала принцесса. Юная девушка бежала от роскошной жизни и навязанных отцом правил. Ее хотели выдать за старика-правителя сильного и угрожающего королевства. Она пряталась в библиотеке, построенной на высоком холме. Соджун любил читать. А позже и полюбил разглядывать твою маму. Она была и правда красива. Белокурые нежные кудри, песочная, солнечная кожа, словно шелк. Глаза мутные, сероватые, но так яро сверкающие любовью. Вот так он попался в сети. Как сейчас помню этот лёгкий аромат лугов. Она была человеком. Но так часто проводила дни в цветах, что со временем полностью пропахла ими. Это тот случай, когда два чуда соединились с друг другом и не загасили собственные чары. Интересно, что у твоего отца была тонкая вишнёвая прядь. Когда он был в волчьей шкуре, то эта прядь стелилась на груди, где сердце. Когда — человек, то пряталась на загривке, под белоснежными локонами. Удивительно, не правда ли? , — вождь рассмеялся, вновь темнея при упоминании Цайю, — Мунбок вернулся, когда Хани, имя твоей матери, забеременела. Все поражались данному союзу. На веку эту было впервые, чтобы человеческая кровь мешалась с горячей оборотной. Ребенок наследовал и волчью жилу и человеческую. Поэтому мы так мало знаем о тебе, Джин долго изучал теорию и не нашел ни единого упоминания о подобном смешении. Поэтому мы так малым можем помочь в твоём обращении. Мы даже не уверены дано ли тебе обращение, Чимин. Но увидев тебя, пришло осознание. Наследник солнца и Хаэ — вот он, передо мной. Ты слишком схож с вождём Солнечных, которого так теперь не хватает. Не достаёт из-за одной мрачной ночи. И ты помнишь вероятно, о чем я молвлю. Цайю, весь клан пришел под языком захода солнечного диска. Он уговаривал меня перейти под его знамёна и лишь угрозой выдавить согласие на объединение. Если бы три символа заиграли в одном, то полились бы кровавые реки, наше войско стало бы непобедимым и вскоре вся цивилизация волков принадлежала нам. Этого хотел младший, лишь он. Не думая о подчинённых, собственной жизни…просто жаждал большего, всего. Я не мог протянуть ему руку помощи, он был неумолим и ,оставив меня, словно между двух огней, он наблюдал, как скитается моя душа. Поняв мою беспомощность, он напал на оба клана этим же часом. Только случилось непредвиденное, выявился ты. Наследник мог сильно изменить его план. Тобой можно было манипулировать, но не вечно. Пришло время, и ты вставил бы нож в спину за отца. Он рвался теперь не за угрозой, а убийством наследника и жены Хаэ. Соджун бросился на его кинжал, когда тот замахнулся на его любимую Хани. Мунбок не мог долго оставаться зверем, нутро также выматывается. Во время убийства он был человеком. Может поэтому ты и выжил. Когда Хаэ бросился на кинжал, распахнулись глаза вожака Цайю, и брызнули слезы. В нем осталась живость. В нем тогда осталась душа, спасённая Соджуном. Выронив из ладоней тело с ножом, альфа упал на сырую землю. Он рыдал долго, очень долго. Вокруг горели костры, битва закручивалась туже в узел. И тогда мне показалось, что я ослеп. Из меня вырвали солнце. Он забрал его вместе с собой, обратно на небо. Мунбок, увидев ребенка Соджуна, отдал приказ остановиться. Только вот в его клане были пылкие сумасшедшие, бунтари. В них был разожжен необратимый ад души. Они резали и друг друга, просто потому что попался. Кто же спас тебя из того апокалипсиса? Вождь Цайю. Он вынес тебя на руках, оставляя среди цветов, которыми пахла твоя мать. Его жизнь закончилась самоубийством. Они оба покинули меня, оставляя лишь солнечное тело и кровавое раскаяние на скале. В тот же миг Мунбок нажрался смертельных для оборотня ягод на восточном обрыве. Он знал, что они ядовиты. Мы как-то спасали ранее его шкуру от яда. Когда я прибыл по его следам туда, то нашёл лишь опухший черный труп с жёлтой яркой полосой на шее. Мунбок носил эту ленту, как знак покорности. Это глупое правило внёс когда-то лично для него Соджун. В послании была просьба. Убить его в следующей жизни при встрече, не приручать, не верить. И сохранить жизнь частичке брата, розовому цветочному младенцу. Я пообещал сохранить твою жизнь, — мужчина подошел к омеге, разглядывая лицо и вновь, кажется, счастливые воспоминания показались грустной улыбкой на морщинистом мужественном лице. -Чимин? , — Чонгук  осторожно погладил пухлую ладонь, заглядывая в аквамарин любимых очей. Чонгук знал, предвидел это состояние обреченности в светлых очах. Наверно, поэтому и оттягивал этот момент так долго…так насильно отрывая омегу от мира кланов и заговоров, в который его вплели. Но альфа не допустит возвращения Джи, Чонгук не отпустит сомкнутую любимую ладонь. И кажется, юноша нашёл ещё одну особенность — Чимин плачет беззвучно, глазами и глубоко в душе. -Я впитаю твою аквамариновую соль, моя жизнь, -омега долго стоял на месте, подобно статуе. От чего-то Чон вспомнил его в кругу отравы. Казалось, что оставленное в прошлом не вернётся, но вновь внутри Пака вскипает борьба, и он обессиленно падает на грудь Чонгука, теряя сознание. «Мужчина из сна, сфера в которой он был. Это ли его желание, обволакивающее разум? И жидкость, выплескивающаяся из меня — это кровь отца? Слова, сказанные вождём...они одинаковы с видением. Самоубийство? Он не выдержал вины…почему же не сорвал повязку…может он выбрал путь? Не завоевателя в небесах, а младшего и послушного оборотного. Отец, ты бы не стал злиться, ведь так? Мама, ты тоже не переживай. Но, что же за клан Хаэ, которого не хватает… должен ли я, смогу ли я…кто же всё-таки я?». Размытые речи ворочали голову и врывались в мысли. Хоровод размазанных звуков, треск стекла и вой - это окружало сюрреальность Чимина. Голова раскалывалась всё сильнее, и ,кажется, во рту вновь скапливались сгустки, оседая поверх эмали и гланд кислотой. Перед глазами темнота совершенная, и тело горит участками, кусками кожи на голове и рёбрах, а ещё поясница. Только они и охвачены пламенем. Слезы от чего-то режутся из глаз, и беспомощность начинает угнетать. Он чувствует, слышит, но сделать что-то — не может. Ничего не может. -…Отец…я должен идти… Чимин! , — слышит через стену родной голос омега. От родного голоса мурашки ползут по затылку и позвонкам, сердце перебирает шипами, аорта щемит бутонами. Пак теперь чувствует, что ,кажется, умирал без Чонгука. Всегда жил, умирая. День за днём. Так хочется губы почувствовать горячие и сладковатые, волосы идеальные вороньи потрепать и рёбра любимые сжать пальцами. И даже сейчас Чимин чувствует, что краснеет. Вспоминает всё. Первую встречу, пересечение черты и обзор на улыбку, разбивающую мир на размытые радужные крошки. Как лежали на кровати, и как он пугался зверя. Как обнимал его, пытаясь пальцы сомкнуть и тело нереальное изучал, забывая про кислород. Дыхание спирает уже привычный восторг, и сердце колит от тепла. А после омега чувствует, как горло пересыхает, и влага по организму несётся, разливаясь лавой по ребрам, тазобедренным костям. И он открывает глаза… -Не спрашивай кто я, почему ты здесь или где Чонгук. Просто сиди и жди, ок? , — хрипловатый шипящий голос из темноты мягко ласкал уши, картинка резалась и не складывалась в единое. На самом деле вокруг тьма, но Чимина ослепляет мир и потерянность сопровождает его мозг несколько мгновений. -Бамбук в этом году цветет, как и твоя душа. Я ведь прав? , — скрип отчаяния читался в том же голосе из темноты, прерываясь на сдавленный сиплый вдох, — Какого это видеть свою любовь…чувствовать и касаться? Какого же купаться в цветах и утренней росе, впитывая кожей румяную смущенность и усталость ночи? Не отвечай…ответ я знаю. Я тоже когда-то чувствовал…видел…трогал…вдыхал, чувствовал себя живым. Знаешь, как его звали? Мою омегу. Самую восхитительную, сотканную из закатов и любви к гномам под камнями…Хосок, мой Чон Хосок. Он спасал одного ненормального эльфа, не веря в различия мифических рас. Они вместе упали вниз, к людям. И те нашли их и сожгли, как ведьм. Только вот Хосок не был ведьмой. Минимум моим светом во тьме, но уж точно не омолодившейся старухой с кровавым яблоком. Как только пламя охватило его сердце, то замерло и мое. Навечно. Nevermind. Мы расцарапали друг другу кожу, выписывая буквы этого слова. Тогда не имело значения, что будет в будущем. Сейчас не имеет значения что происходит сейчас. Я не жив и не могу при этом умереть. Моя истинность стала смертью. Меня вырывает чудо каждый раз из петли, смерть принуждает меня жить, оставаясь уязвимым подольше в ее черных костях. Я не знаю зачем тебе это рассказал. Просто цени, то что имеешь. Придавай значение настоящему и будущему, чтобы не потерять всё в один момент. Не отчаивайся в соре, держи его крепче, вдыхай больше, не бойся демонов…позже ты будешь жалеть, что не выпустил их, когда мог, — и тишина. -Извините? Но…я знаю Хосока, — только вот перед глазами складываются очерки пустоты, и глаза привыкают к окружению,- растворился что-ли? Чимин стоит какое-то время. Голова пуста, мысли улетучились. Просто усталость и покой в теле текут негой. Влага всё ещё странно теплится на животе, под кожей. Состояние сна наяву. Чимину так хорошо просто в темноте и наедине. Это навевает отголоски прошлого, и ветер по обычаю проходится скользкой змеёй по шее и волосам. Тишина не давит, забирает всё в тяжёлые скрипы и впитывает лишние заботы. Постепенно начинают слышаться всплески, и свечение голубое всё больше манит за собой. -Ой,- срывается с пухлых губ, когда тело опрокидывается в электрическую волшебную бездну. И слышится последний удар сердца Чонгука. Оно замирает в безвольном стеклянном вальсе немой мелодии. И хрусталь слезы звенит, расплескиваясь о удушающую реальность.