Продавец чувств

      Киришима лежал на своей кровати, стиснув мягкую подушку в руках и подняв колени к груди. Перед ним лежала та самая маленькая бумажечка, на которой всё тем же красивым почерком было написано «179 дней». И парень не моргая смотрел на это изменившееся число, чувствуя, как мурашки пугливой стайкой бегут по его коже. Сто семьдесят девять дней. Нет, конечно, на первый взгляд эти цифры кажется такими большими, а срок — практически бесконечным. Но если сопоставить 179 дней и, допустим, 50 лет, которые мог бы прожить Киришима, выслушай он мистера Сенсера, ситуация изменилась бы в корне. И мрачный, холоднючий страх противным куском льда медленно вполз ему в душу, заставляя сердце болезненно сжаться.       И что теперь делать? Что ему, чёрт возьми, делать теперь? — Плата может аннулироваться только в том случае, если напиток ещё не принят, — сказал ему продавец, с грустью глядя на побледневшее лицо Эйджиро. — Но, насколько я понимаю, уже поздно, да? — Да… — прошептал красноволосый, опуская голову. — И… Всё? Больше нет никакого способа вернуть мне мои потерянные годы?       Мистер Сенсер покачал головой. Киришима сжал губы, не позволяя себе размякнуть. Какой бы ни была ситуация, на людях он должен держаться стойко. Вот вернётся он в свою комнату — и сможет в полной мере выпустить наружу кучкующиеся внутри чувства. Но вот только они бились внутри, словно птицы в тесной клетке, и ослабляли защиту. Хотелось судорожно выдохнуть, усесться на пол, обхватить колени руками и свернуться в комочек, не позволяя никому подойти даже на метр. Когда он успел так проколоться? — Разве что тот, кто принял чувство, скажет, что это чувство у него уже было. — Седой старик вздохнул. — Тогда ему не нужен будет дубликат, и чувство уйдёт само и вернёт тебе годы за ненадобностью. — Исключено, — помотал головой Киришима. — Я слишком хорошо знаю Бакуго, и любовь — это не то чувство, которое могло бы быть у него с самого начала. — Оно может развиться… — Нет, к сожалению. Я понимаю, что вы хотите подбодрить меня, но я знаю его так, как знаю самого себя. — Тогда мне остаётся только искренне посочувствовать тебе. — Не стоит. Правда. Не надо.       После этого Эйджиро медленно развернулся и, с трудом расправив плечи, молча вышел на улицу. Всё вокруг неспешно разваливалось на маленькие кусочки.       Киришима обнял свои колени, положив подбородок на подушку, и закрыл глаза. Тишина окутала его со всех сторон, и, в общем-то, ему было комфортно. Как раз та самая атмосфера, которая была ему нужна. Спокойная. Безлюдная. Когда мысли могли спокойно летать в неподвижном воздухе, не наталкиваясь ни на что другое. Когда Эйджиро мог полностью отдаться захлёстывающим его эмоциям и ни от кого их не скрывать. Особенно сейчас, когда давление изнутри было слишком сильным, чтобы его сдерживать. И парень просто шептал себе под нос всё, о чём только думал, тихонько шмыгая носом. И предательские слёзы наворачивались на глаза, ровно как и плотный ком подкатывал к горлу, затрудняя процесс дыхания. Это было тяжело. И безумно больно.       Но он сам виноват. Когда-нибудь ему надо было получить по заслугам за свою беспечность и оптимистический взгляд на жизнь. Правда, случилось это слишком скоро.       Киришима хрипло кашлянул и, зажмурившись, зарылся носом в подушку, послужившую ему неким антистрессом. Хотя о каком антистрессе могла идти речь в такой ситуации? Чтобы успокоиться, ему, как минимум, нужно было… Наверное, дневное пребывание в постели вместе с Бакуго. Безо всяких непристойных намёков. Просто возможность контактировать с ним и быть рядом. Пусть даже молча. Как бы не хотел Эйджиро побыть в одиночестве, ощущать присутствие Кацуки хотелось всё равно. Как глупо. Особенно если этот же самый Кацуки и был причиной его болезненных ощущений в груди, сам того не осознавая. — Ты чего разлёгся тут?       Киришима вяло поднял голову и встретился взглядом с Бакуго, появления которого не заметил — и, кажется, блондина этот факт не обрадовал. Как это так — он уже чуть ли не минуту стоял на пороге, а дерьмоволосый вообще никакого внимания на него не обратил. — А, Бакуго… — Киришима несмело улыбнулся, но Бакуго нахмурился, не разглядев в этой улыбке ничего радостного. — Зачем улыбаться, если чувствуешь себя хреново? — буркнул он, захлопнув за собой дверь. Та стукнулась о косяк с обиженным грохотом, выражая своё несогласие с такими грубыми действиями, но разве она могла в чём-то убедить Кацуки? Тем более, говорить она не умела. — Нормально я себя чувствую, — возразил Эйджиро, но Бакуго недовольно закатил глаза и сел подле парня, отбирая у него подушку. — Ага, нашёл, кому врать. — Он фыркнул, откидывая подушку в сторону. — Люди не лежат в гордом одиночестве, да ещё и в такой позе, когда им хорошо. Особенно если это ты. Если бы ты чувствовал себя нормально, ты бы пошёл смотреть вместе со всеми новую серию сериала, а не валялся у себя в комнате с убитым выражением лица. Чё у тебя стряслось? — Да так. Пустяки. — Бля, Киришима, ты хоть знаешь, как выглядишь? — возмутился Бакуго, вскидывая руки вверх и, сжав кулаки, ударяя ими по своим коленям. — Тебя как будто бы машиной переехали. Лицо, в частности. Либо ты говоришь мне, что у тебя стряслось, либо, я обещаю, я просто пере… — Он споткнулся, почувствовав, как что-то неприятно кольнуло в груди. — Либо я просто… Короче, бесит меня это всё, говори уже!       Эйджиро лихорадочно замотал головой, ещё больше прижимаясь к своим коленям. Он хотел было заверить Бакуго, что не стоит волноваться, но его пронзила такая сильная душевная боль, бурной волной пробежавшая по всему телу, что он резко вытянулся и рвано выдохнул. Резко приняв сидячее положение, он упал в объятия Кацуки, всё крепче и крепче сцепляя свои руки за его спиной. Ему было не важно, насколько сильно подействовало выпитое им чувство, потому что сдерживать свои порывы сейчас он не мог. Те муки, которые он испытывал, нельзя было вынести просто так.       Шесть месяцев. Шесть чёртовых месяцев. Почему так мало? Почему он заслужил всё это?       Он жался к крепкой груди Бакуго, метался, пытаясь пристроиться получше, потому что сидеть было жутко неудобно, неровно дышал, сдерживая просящиеся наружу слёзы, и до боли стискивал зубы, чтобы не заплакать. Нет. Он не мог сказать. Не мог сказать об этом. Возможно, было ещё не поздно придумать какую-нибудь глупую и грустную историю, но у Киришимы просто не было сил на это.       Он просто устал. Настолько сильно устал, настолько сильно износилась его душа за эти несколько часов, что он почувствовал себя дедулей с больным сердцем. Хотя сердце как раз болело, да и жить ему осталось чрезвычайно мало.       Но Бакуго стоит того. Стоит ведь, да? Скажите ему кто-нибудь, что стоит, иначе он просто сойдёт с ума и точно станет сдвинувшимся старикашкой. — Киришима, ты, чёрт подери, реально не в порядке, — дрогнувшим голосом произнёс Кацуки, пытаясь удержать в своих руках постоянно вертевшегося Эйджиро. — Всё хорошо, Бакуго, всё хорошо, — сдавленно шептал Киришима, мотая головой и утыкаясь ему в плечо. — Всё хорошо. — БЛЯТЬ, Я ВИЖУ КАК ТЕБЕ ХОРОШО! — взвинтился блондин, едва не опрокидывая парня на пол, и только то, как он бережно обнимал красноволосого, могло показать его истинные намерения. — ТО, КАК ТЫ РЕВЁШЬ МНЕ В ПЛЕЧО, ПРОСТО КАПЕЦ КАК ХОРОШО, ПРАВДА? — Прости…       Киришима всхлипнул и прижался к Бакуго. Ну надо же, он всё-таки не сдержался… Хотя он даже не ревел, а просто молча чувствовал, как редкие слёзы стекают по его щекам. Но он не хотел, чтобы Бакуго видел его в таком состоянии. Не хотел, чтобы он придерживал его за трясущиеся плечи, не хотел, чтобы он вот так чувствовал себя неловко. Так нельзя. — Раз уж ты не хочешь мне нормально говорить, что случилось, я не буду тебя спрашивать! Но просто заруби себе на носу хорошенько, что я не собираюсь разводить тут сопли вместе с тобой. — Бакуго поморщился, скорее, для самого себя, и в противовес своим словам обнял Эйджиро крепче. — Я не знал, что ты настолько придурок, чтобы сдерживаться, но, чёрт, не смей мне врать. Я не тот человек, который будет спокойно реагировать на гнусную ложь. Понял меня?       Киришима кивнул, не отстраняясь от чужого тела. Кацуки измученно выдохнул, будто все эти слова потихоньку вытаскивали из него все силы, и скосил глаза на красную макушку. Легонько похлопав по ней своей ладонью, он цыкнул и сказал: — Я могу остаться тут с тобой… Нет, я останусь тут с тобой, пока ты не успокоишься. И даже не думай говорить раньше времени, что ты в порядке, о’кей? Иначе я точно тебя стукну.       Сильные руки только обняли его ещё сильнее, и Бакуго глубоко вздохнул. Чёртов Киришима… В последнее время он вызывает у него всё больше эмоций, чем раньше. А сейчас и подавно; кто вообще мог представить, что бодрый и улыбчивый парень может быть настолько подавленным? Что вообще могло настолько негативно на него подействовать? Нахмурившись, Кацуки решил для себя единственно важную вещь. Первым делом он разберётся со всей это хренотенью с Киришимой. А потом надерёт тому, кто его обидел, задницу, да так, что тот пошевелиться неделю — нет, две! — не сможет. Просто потому, что это Киришима. А его Бакуго никому в обиду ни за что не даст.       Почему, спросите вы?       А Бакуго пошлёт вас куда подальше.