Продавец чувств

      Кацуки понимал, что поговорить с человеком на щепетильную тему было бы намного легче, чем прожить с ним короткую, хотя и счастливую жизнь. Лучше пускай этот человек будет рядом долго, пусть даже и в качестве друга, чем он сам исчезнет из его жизни спустя какое-то время и заставит его страдать. Так он и сказал мистеру Сенсеру, когда тот предупредил его о том, что ему придется отдать слишком много лет своей жизни за не такое долгое счастье. И он был уверен, что сделал правильный выбор. Киришима, чёрт возьми, стоит того. И Бакуго не хочет заставлять его страдать из-за себя. Да и что он, слабак какой-то, чтобы не признаться? Хренушки. И пусть это не такой поступок, который сможет доказать его мужество, он по праву считает, что только что утер нос многим, кто боялся признаться.       Да даже если Киришима не ответит ему тем же, он не будет настолько подавленным, как остальные. И это не будет показателем его жёсткости. Просто он сильный. И любые невзгоды ему по плечу. И такие тоже.       И он ожидал отказа. Красноволосый, конечно, тот ещё миролюбивый и дружелюбный пацанчик, но такого поворота событий он явно не ожидает. Да, конечно, Эйджиро частенько липнет к нему, обнимается, улыбается как ненормальный, позволяет явно больше, чем другим, но… При всём его отношении он вряд ли был готов к таким действиям со стороны Бакуго. И блондин уже начал немного жалеть о своей яркой впечатлительности и несдерживаемых порывах. То он нарушает свои принципы, услышав голос Ииды за дверью (в иной ситуации ему это не помешало бы, но предложение Киришимы остаться было заманчивым, и он не мог не воспользоваться подвернувшимся случаем), то он срывается на Моному, приводя в аргументы совсем не то, что должен был, и вот теперь стоит перед ещё больше смутившимся другом и молчит, ожидая его действий. А Киришима молчит тоже. И Бакуго это напрягает.       Правда, он видит, как Киришима нервничает, то сжимая, то разжимая кулаки, и ошеломленно моргает, не сводя с него глаз. И Бакуго понимает, что изнутри парня происходит борьба, но исхода этой борьбы предугадать не может. Хотя чем дольше тянется эта пауза, тем больше он теряет надежду. Которой и так не особо много.       Но Киришима молчит. Дышит, приоткрыв рот, краснеет, но молчит. И это дурацкое неловкое молчание бьёт по спине похлеще любой розги. Пусть бы он сказал хоть что-нибудь. Любое слово. Только бы не молчал. — Ты вечность собрался молчать? — не выдержал Кацуки. — Блин, скажи уже что-нибудь, чтоб тебя Айзава за ногу на фонарном столбе подвесил… — Не надо меня подвешивать, — Эйджиро потёр затылок и сделал пару шагов вперёд. Бакуго нервно передёрнуло, но он и виду не подал, что каким-то образом может переживать. — Тогда не молчи. — Голос Бакуго, на удивление, оказался не таким суровым, как он предполагал. — Ты думаешь, я так и буду тут стоять? Нифига! Я тут вообще-то душу тебе открыл, и мне не очень комфортно слышать в ответ тишину. Вообще ничего! Если ты против, то так и скажи «нет», чёрт подери, потому что… — Неизвестность — самое мучительное, да?       Кацуки хмуро посмотрел на Эйджиро. Тот протянул ему свои руки и, видя, что тот не понимает, чего от него хотят, осторожно вложил его ладони в свои, мягко сжимая. В эту минуту по его телу разносились усиленные в два раза импульсы чего-то тянущего, словно грозящегося прорваться через кожу наружу; кожу несильно обожгло: Бакуго нечаянно создал пару слабых взрывов, но Киришима успел использовать своё затвердевание. — Ты… Оказался смелее меня, — сглотнул красноволосый, и биение сердца показалось ему слишком громким, перекрывающим своим гулким стуком его слова. — Не поверишь, но я примерно то же самое хотел сказать тебе…       Киришима опустил взгляд и, проведя большими пальцами по коже Бакуго, расцепил их руки. С большим трудом. Потому что пальцы Кацуки, казалось, мёртвой хваткой впились в его кисти и не хотели отпускать. Эйджиро нерешительно посмотрел ему в глаза и, прочитав в них что-то такое, чего он раньше не видел, светло улыбнулся. Хотя внутри он чувствовал, что хотелось сделать что-то большее, чем просто улыбнуться. Выброс адреналина в кровь был слишком высок, и теперь всё тело будто зудело изнутри, но этот зуд совсем не был похож на своего предшественника. Это было приятное покалывание, смешанное с лёгкой щекоткой, от которого хотелось смеяться и творить безумные вещи. Свалиться на траву. Залезть на дерево. Броситься в объятия. Что-нибудь активное… Но не просто стоять. — Значит, ты хотел мне сказать почти то же самое, — подвёл итог Бакуго. — То есть, ты… — …Я давно уже в тебя… Влюблён.       В эту самую секунду в сердце каждого из них вспыхнул неугасимый яркий, горячий и греющий душу огонёк. Он вспыхнул, словно новая звезда — и рассеял по клеточкам тела невесомые искорки, оставляющие после себя едва заметные отблески, нежно-жёлтым свечением моргнувшие на одно мгновение и растаявшие, но всё ещё ощутимые. И этот огонёк всколыхнул сознание парней, заставив их встрепенуться и совсем по-другому взглянуть друг на друга. Киришима едва сдержал свой порыв провести ладонью по щеке Кацуки — просто потому, что ему внезапно захотелось это сделать, — а Бакуго облизнул резко пересохшие губы, почувствовав, как быстро забилось сердце после этих слов.       Насколько сильно он только что влип, если глаза Киришима горят охренеть каким восторженным блеском, а он сам находит это самым очаровательным зрелищем? — Честно скажу, что не знаю, что надо в таких случаях говорить, — пробубнил блондин, — потому что ну не до этого всего мне было, да и я понятия не имею, что делают люди, когда встречаются, и вообще… — Это не важно. — Киришима медленно завёл свои руки за спину Бакуго, приобнимая его и кладя голову на его плечо. — Я тоже не знаю, но… Просто делай то, что тебе подскажет сердце? — Звучит слишком сопливо, — фыркнул Кацуки, — но разумно. — Ты сам сделал первый шаг. — Я знаю. И не вздумай мне об этом напоминать. — Я даже и не собирался…       Проворчав что-то себе под нос, Бакуго не без удовольствия зарылся пальцами в стоящие торчком волосы Эйджиро и легко улыбнулся, услышав тихое урчание у своей шеи. Красноволосый действительно был тем ещё придурком… И он сам тоже хорош. Но эти неловкие первые шаги в отношениях не раздражали его, нет. Наоборот, только отголоски медленно разрастающегося в его груди счастья щекотали его изнутри и заставляли и улыбаться, и хмуриться одновременно. Какими бы не было чувства… Теперь Бакуго знал, что его уязвимое место стало ещё слабее. Но он не собирался показывать его всем остальным.       Даже если эта сволочь Монома пустит слушок по Академии. Он просто отыщет его и собственноручно закинет в густой лес.

***

— Чего ты так довольно улыбаешься, Киришима? — хихикнула Мина, обратив внимание на странное выражение лица друга во время ужина.       Эйджиро только растянул губы в ещё более широкой улыбке, помотал головой и углубился в безмолвное поедание еды. Ему сейчас было слишком хорошо, чтобы делиться с кем-то своим прекрасным настроением. Тем более, вряд ли он смог бы выдать что-нибудь адекватное. А это повлекло бы за собой дополнительные вопросы, которые смутили бы его окончательно. Нет. Не надо.       Кацуки сидел за общим столом, положив подбородок на сцепленные в замок руки, и беспалевно наблюдал, как Эйджиро смущённо втягивает в себя рисовую лапшу, делая вид, что не замечает взгляда Бакуго. Если сейчас он поднимет голову — всё пропало. Но Бакуго как будто бы понял это, хмыкнул и позвал: — Эй, Киришима. — А? — Красноволосый оторвался от еды и столкнулся с коварным взглядом блондина. Кончики его ушей тут же покраснели, и он всем своим сердцем верил, что это не так заметно. — У меня ещё желание. Если ты не забыл, — таинственно проговорил Кацуки. — А-ага…       Киришима вновь улыбнулся и, перемешав палочкой овощи и лапшу, уставился в тарелку. Значит, сто семьдесят восемь… Ещё сто семьдесят семь дней в его оставшейся жизни принесут ему счастье. Так много. Но в то же время так мало…