Продавец чувств

      Просыпаться было легко и приятно. Сначала невесомая пелена бледным тюлем сдёрнулась с сознания, впустив в него освежающую атмосферу начинающегося дня, а потом остатки сна провалились куда-то глубоко, увлекая за собой все воспоминания о себе. Тело не двигалось, и мозг не спешил воспринимать действительность, но процессы уже начали понемногу ускоряться и будить медленно просыпающийся организм Киришимы. Его глаза всё ещё были закрыты, и он видел перед собой лишь вибрирующую черноту с микроскопическими пятнышками на фоне темноты; его уши всё ещё не слышали, но постепенно стали различать среди пустоты мягкую тишину комнаты, наполненную едва слышимыми шорохами, шуршанием. Вот реальность наваливается на паренька — и он будто проявляется в этом мире, словно на фотоплёнке. Неподвижный воздух ласкает его кожу, гладит её, и Киришима моргает с закрытыми глазами, давая понять, что вот он — уже совсем не спит, ворочает головой и чувствует тяжесть на своём боку. Она приходит вместе с полным возвращением из сонного царства и заставляет красноволосого лениво разлепить глаза и потянуться рукой к непривычному объекту.       Пальцы наталкиваются на что-то такое же тёплое и осторожно сжимают это что-то, а потом Киришима, приоткрыв глаза, тут же зажмуривает их. Потому что вместо своего стола, который стоит напротив кровати и служит парню обычным видом с подушки, он видит загораживающее его лицо. Крупным планом. Лицо Бакуго, которое он совсем не ожидал увидеть с утра пораньше, да ещё и так.       Эйджиро чуть ли не подпрыгивает в кровати и намертво сжимает ткань подушки в своих пальцах, потому что его сердце настолько резко ускорило свой темп биения, что он едва ли не словил удар. И для того, чтобы его успокоить, потребовалось целых пять минут лежать с закрытыми глазами, пытаясь уровнять своё дыхание. Потому что это не шутки. И он определённо скажет Бакуго, чтобы тот хотя бы предупреждал его о своих неожиданных действиях, потому что Киришима ещё не готов умереть от счастья. По крайней мере, ещё не готов. На следующий день после того, как ситуация приняла свой самый лучший характер, это было бы слишком глупо.       Но… Почему Кацуки здесь? Эйджиро не помнил, чтобы он приходил перед сном. Неужели он пришёл сюда ночью? Снова нарушив правило… Но всё-таки пришёл, по своей воле, пришёл, чтобы увидеть спящего Киришиму, и, возможно, намерение остаться было у него с самого начала. Красноволосого накрыла волна смущения. Чего-чего, а такого поступка от Бакуго он не ждал. Нет, это было, безусловно, приятно… Даже слишком приятно.       Киришима коротко улыбнулся, когда бешеный стук в груди наконец вернулся в свой прежний, только чуть ускоренный ритм. Если его раннее утро начинается именно так, то весь день абсолютно точно должен быть прекрасным. Тем более, если он проснулся раньше Кацуки, то, значит, у него будет ещё немножко времени, чтобы насладиться этими минутами.       Он осторожно приоткрыл глаза, чтобы не торопиться увидеть непривычно спокойное лицо Бакуго (кому скажешь, что Бакуго может быть спокойным — не поверят), и положил ладонь на перекинутую через его талию руку. Пальцы приятно защипало, и Эйджиро не смог остановить уголки губ, стремительно поползшие в стороны и сделавшие его улыбку ещё шире. Под одеялом стало слишком тепло, но Киришима не стал стаскивать его с себя, чтобы случайно своими движениями не разбудить спящего Бакуго.       Лицо Кацуки было действительно спокойным. До этого Киришима думал, что даже во сне блондин хмурится, и между его бровями формируется его завсегдашняя складочка, которую порой так и хочется разгладить пальцами, но его предположение оказалось неверным. Не было никаких морщинок, разве что на веках, которые есть у каждого человека. И только то, что его щека была чуть подпёрта подушкой и выступала вперёд, деформировало его губы — но это выглядело даже мило. И в сердце приятно закололо. Но опять же… Киришима чувствовал явное различие между этой сладкой болью и тем мучительным зудом, который преследовал его ранее. И, вне всякого сомнения, он отдал предпочтение тому, что есть сейчас. Потому что ничего, кроме позитивных эмоций, он не испытывает.       Кацуки поджал губы, смешно поморшившись, и Киришима поспешно прикрыл глаза, чтобы не выдать своего бодрствующего состояния, и спрятал улыбку, приложив к этому немало усилий. Чёрт возьми. Его сердце было просто готово выпрыгнуть наружу, как бы банально это не звучало, но красноволосый в эту минуту понял, что чувствуют персонажи из сказок. Это волнующее, слащавое ощущение, распространяющееся по телу вместе с кровью и претерпевающее кульминацию в самом важном для жизнедеятельности органе. О да. Это определённо было приятное ощущение…       Он уже не видел, как Бакуго подносил руку к лицу, зевал и чесал голову — но почувствовал, как тяжесть пропала с его бока, оставив небольшую вмятинку на одеяле и тепло на теле. Он не видел, как Бакуго открыл глаза и посмотрел на него — но почувствовал на себе этот совсем не жесткий взгляд. Не видел, как коротко Бакуго полуулыбнулся-полуухмыльнулся, всё-таки различив глуповатые весёлые морщинки возле глаз, выдающие улыбку Киришимы, — но знал, что Кацуки это сделал, просто потому что это Бакуго. Если Киришима не сможет с закрытыми глазами увидеть то, что он делает, то это уже не Киришима. Он действительно очень хорошо знает Бакуго.       Всего через несколько секунд чужая рука вновь вернулась на всё ещё теплеющее местечко, и Эйджиро чуть вздрогнул от желания продвинуться чуть ближе, получить более полноценные обнимашки и обнять в ответ тоже. В конце концов, теперь он беспрепятственно может это делать, так? — Я знаю, что ты не спишь, — проговорил Кацуки, похлопывая Киришиму по боку. — Вставай давай. — Я сплю, — возразил парень и поёрзал, устраиваясь поудобнее. Хотел ли он этим подразнить Бакуго или просто ещё немного понежиться в постели — он не знал. Возможно, и то, и другое. — Значит, ты разговариваешь со мной во сне, я правильно тебя понял? — Угу… — Тогда я буду твоим сном. Сейчас ты откроешь глаза — и меня уже тут не будет.       Киришима резко вытянул руку вперёд и вцепился в футболку собравшегося встать с кровати блондина и, распахнув глаза, столкнулся с его коварным взглядом. Так же, как и всегда. Вот только таким Бакуго выглядел совсем по-домашнему. С растрёпанными после сна волосами, сонливым выражением в глазах, в чуть помятой чёрной футболке и маленькой улыбкой, скрытой за растянутыми в ухмылке губами. И вновь очко в пользу Кацуки. Такое не могло не задеть Киришиму за болезненный заусенец где-то в душе, заставивший всё тело покрыться мурашками. Просто прекрасно. — О, неужели ты встал? — хмыкнул Бакуго, наблюдая за тем, как Эйджиро садится в кровати. — А говорил, что спишь… — Я спал, — проворчал Киришима, впрочем, не скрывая своей улыбки, — ты меня разбудил.       Бакуго цыкнул, скрещивая руки на груди. Конечно же, этот притворщик не спал. Иначе его веки не дёргались бы от каждого его движения. Не умеет Киришима врать, ну вот нисколечко. Но ладно, решил блондин, он ему это потом ещё как-нибудь припомнит. — У тебя двадцать минут, всё как обычно, — сообщил он, спуская ноги на пол и на этот раз попадая прямиком в тапки. В этот раз он не оплошал. Да и гантели, к счастью, мирно лежали на своём месте около боксёрской груши. — Ты суров, — произнёс Киришима, поднимаясь с кровати вслед за ним, на что Кацуки только закатил глаза. — Всегда успевал. По крайней мере, это будет держать тебя в форме. Даже не думай расслабляться. Я делаю все дела ещё быстрее, так что без проблем могу сократить время, чтобы заставить такого лентяя, как ты, собираться живее. — Какой ты бука, — просиял Эйджиро, в шутку цокнув губами. — Но я всё равно тебя… — Слащаво, — смутился Кацуки, прищуриваясь. — Взаимно, балбес… Но это не значит, что я буду делать тебе поблажки. Двадцать минут — и я тебя забираю. — Как скажете, сэр! — Красноволосый шутливо откозырял ему и коротко поклонился, сверкнув белоснежными острыми зубами.        «Какой же ты…» — покачал головой Бакуго и, так и оставив мысль незаконченной, вышел за дверь. Его сердце будто облили чем-то очень сладким, непривычным, но он не сопротивлялся этому. Это не было противно. Совсем нет. Хотя иному человеку он точно сказал бы, что терпеть не может ванильные сопли. Да даже Киришиме он сказал бы то же самое, но в глубине души что-то шептало бы ему: «Какой же ты лжец, Бакуго Кацуки». «И правда, лжец», — согласился бы он. Ибо сладость и Киришима — две вещи, которые друг от друга отделить не получится.       Эйджиро мигом заправил смятую постель, вытащил форму из шкафа и аккуратно выложил её на тёмное покрывало, после чего подлетел к календарю, вооружившись чёрным маркером. Двадцать минут — это, в принципе, и не мало, и не много, но поспешить всё-таки стоит. Бросив взгляд на маленькую бумажечку, лежащую перед ним, парень начал быстренько переворачивать листы с месяцами, шепча про себя числа. Один лист, два, три, пять… Отсчитав нужное количество дней, Киришима закусил губу и обвёл последний день в жирный чёрный круг. Чтобы уж точно не забыть. Просверлив несчастное число глазами с минуту, он резким движением перевернул все листы на место, закрыл маркер колпачком, а затем смял и разорвал бумажку с каллиграфическим «177» на мелкие части.       Вот так.