Продавец чувств

      Привычный гомон за общим столом, обычно создававший атмосферу домашнего уюта, теперь только нагнетал обстановку. Ребята стучали палочками о бортики глубоких мисок и оживлённо обсуждали успешно проведённую ими операцию. И чем-то они напомнили Бакуго людей из больницы. С такими же светлыми лицами и сердцами, которых не коснулась очерняющая рука судьбы. Как иронично… Мидория, который настрадался больше всех в прошлом, сейчас цвёл молодым цветочком, собирая вокруг себя всех своих друзей. А Бакуго? Вряд ли в нём пробудится позитивная сила после эмоционального истощения…       Аппетита не было совсем. Да и какой аппетит, когда место слева пустует? Когда угловатые коленки не тыкаются в его колени, когда рядом не слышно по обыкновению галдящего голоса, когда, если обернуться, не встретишься с мягким взглядом и широкой улыбкой… Ни о какой еде и речи быть не могло. Его палочки лежали нетронутыми на столе рядом с тарелкой, и Кацуки даже не смотрел на неё.       Какая бессмыслица.       Едой невозможно заполнить ту пустоту в душе, невозможно заменить ею тот огромный кусман, безжалостно выдранный с корнем, на месте которого остались лишь неровные оборванные края… — Каччан, а где Киришима?       Словно обухом по голове. Больно, тупо и до поплывших перед глазами жёлтых пятен.       Бакуго медленно приподнял голову и посмотрел на сидящего напротив него Мидорию. Поиздеваться решил, не иначе… А вот что-то в районе сердца вывернулось наизнанку, заставив левый глаз нервно задёргаться. Губы парня исказила нервная усмешка, и он, слабо упершись ладонями в поверхность стола, поднялся на ноги. Они предательски подогнулись, но Кацуки тут же взял себя в руки. Не показывать слабость… Не показывать слабость. — Каччан? — Будь добр, закрой свой рот, — процедил Бакуго, переходя на шёпот, чтобы не выдать дрожащего голоса, — и ешь спокойно. — Вообще-то, если он закроет рот… — попытался возразить Серо, но взгляд блондина, полный злости и чего-то настолько печального, вынудил его поражённо замолчать. Такое выражение в глазах друга он видел впервые.       Не дожидаясь никаких реплик в свой адрес, Бакуго молча вышел из-за стола и поднялся вверх по лестнице. И с каждым шагом его губы дрожали всё больше; сколько он не сжимал их, сколько не напрягался, он не мог преодолеть себя. Но не заплакал. «Это не мужественно, — сказал бы ему Киришима, положив руку ему на плечо. — Ты же герой! Будь сильным! Тебя ничего не сломит». Да… Ничего не сломит. Конечно.       Вечные ступеньки. Предпоследний этаж кажется не четвёртым, а, как минимум, двенадцатым. Подниматься тяжело, будто к ногам гири привесили. Но остаётся ещё пара ступенек — и он с трудом перемахивает через них большим прыжком, чтобы хоть на мгновение перенести тяжесть не на душу, а на ступни. Но это не помогает…       Потому что перед комнатой Бакуго идёт комната Киришимы.       Кацуки остановился перед знакомой дверью и провёл по ней кончиками пальцев. Живот скрутило — но блондин даже бровью не повёл. К физической боли он привык. Но когда это чувство начало подниматься к горлу, будоража все остальные эмоции на своём пути, он прикрыл глаза, прислонившись к деревянной поверхности. И нажал на ручку двери.       Комната Киришимы встретила его темнотой и тишиной. Нащупав выключатель, Бакуго зажёг свет и осторожно прикрыл за собой дверь. Такая родная обстановка. «Большая волна в Канагаве». Боксёрская груша. «Мускулистые» часы на стене. Куча мужественных постеров на стене и календарь… С сегодняшней датой, обведённой в чёрный круг.       И вновь сжирающая тоска. Эйджиро знал… Он же знал, что этот день близится. Почему он не мог сказать ему раньше? Тогда Бакуго смог бы сразу отказаться от чувства — и всё было бы в порядке. Не было бы никакой боли. Не было бы никакой скорби. Не было бы никакой смерти… И Киришима стоял бы сейчас рядом с ним, нежно обнимая. Всё было бы так, как прежде…       Не раздеваясь, парень завалился в постель и повернулся лицом к стенке. Потом поднялся, выключил свет и лёг снова. Ровно половина. Половина места оставалась незанятой. Та половина, на которой всегда лежал улыбчивый Киришима и водил пальцем по его щеке… Всегда. Но только не сейчас.       Сейчас Бакуго был один. Совсем один.       Ночь обещала быть бессонной.

***

      Невыспавшийся, потерянный и подавленный, Кацуки вышел из общежития и направился в противоположную от Академии сторону. Он понимал, что прогуливать плохо, но у него была самая уважительная причина, которую только можно было придумать. Наверное, потому, что она вовсе не была придуманной. И такую причину даже врагу своему пожелать не хотелось. Потерять родного человека… Что может быть хуже?       Он не ответил на вопрос ответственного Ииды, когда тот попытался его догнать и спросить, куда это он собрался. Пихнув руки в карманы, он почувствовал себя жалким. Распрямить плечи не получалось, хотя никакой тяжести на них не было. Разве что эмоциональная — и она была ещё более нестерпимой.       Врачи, встретившиеся ему на пути, неодобрительно закатили глаза: они помнили, что вчера он закатил истерику и что его пришлось насильно выводить из здания. Но на этот раз Кацуки вёл себя смирно и молча сидел на стуле, сверля взглядом белую дверь в палату к Киришиме. Там ли он? Вдруг его перевели в… Другое место? А Бакуго об этом не знает. Он вообще ничего не знает. И именно за этим он сюда и пришёл. Ему нужно было узнать хоть что-нибудь о состоянии Эйджиро. Каким бы оно не было.       Час. Два. А ведь он так и не позавтракал. Но даже пустота в желудке не могла перебить разлившееся по телу волнение. В палату Кацуки не пускал всё тот же темноглазый доктор, но Бакуго не бесился. Для его же блага. Если он хочет добиться своего, ему лучше вести себя тихо. И он занимался ничегонеделанием, сцепив пальцы в замок и глядя то в пол, то на дверь поочерёдно. Вероятно, именно такая усидчивость и упёртость заставили мужчину капельку смягчиться. — Ты же понимаешь, что я не пущу тебя туда? — произнёс он, вставая рядом с дверью. — Но всё равно сидишь. Это бессмысленно, парень. Тебе лучше пойти домой. — Просто скажите мне, что с Киришимой, — проговорил блондин, поднимая голову. — Я всего лишь хочу знать, что с ним. Хотя бы это.       Врач хмыкнул, заглянув в палату. На больничной койке, весь перевязанный и подключённый к капельнице, неподвижно лежал молодой красноволосый парниша, который уже второй день не открывал глаза. С ним пришлось порядком повозиться, честно говоря… — Мы порядком попотели, чтобы вытащить его с того света, но, каким бы слабым он не был сейчас, жить будет, — спокойно сказал доктор. — Правда, когда он придёт в себя, я не могу сказать, поэтому… — ОН ЖИВ?!       Бакуго подскочил со стула и подлетел к двери. Сердце, в миг избавившееся от тяжких оков, забилось быстрее и сильнее, и тело затряслось от перехлёстывающих друг друга эмоций. И что-то лёгкое-лёгкое подлетело к горлу, унося за собой остатки слёз, навернувшихся на глаза, но не двинувшиеся дальше.       Всё-таки его слова были услышаны. Киришима жив. С Киришимой всё будет в порядке. Всё будет хорошо.       Мужчина едва смог сдержать рвущегося в палату Кацуки, перекрыв ему путь. — Спокойно! Не нужно сейчас проявлять излишнюю активность! Все силы у него уходят на восстановление, и это может занять слишком много времени, если ты будешь метаться вокруг него. Я думаю, ты заинтересован в том, чтобы он смог скорее выписаться, так что послушай меня. — Я хочу увидеть его, — упрямо твердил Бакуго. — Мне надо увидеть его. Сейчас же. Пожалуйста. — Но я же сказал…       Кацуки не умел строить щенячьи глазки. Они всегда получались у него слишком жестокими, а не милыми. Вот и в этот раз, взглянув на доктора своими «щенячьими» глазками, он был уверен в том, что ему позволят войти внутрь. И пусть самоуверенность иногда его подводила, сегодня ему определённо везло. Мужчина обречённо вздохнул, но отступил в сторону, позволив парню сделать шаг вперёд.       Взгляд Бакуго сразу же оказался прикован к бесчувственному Киришиме, без движения лежащему на кушетке. Проглотив вставший в горле ком, блондин шагнул в его сторону и уже в следующее мгновение оказался сидящим на коленях возле кровати. Его рука дрожала, когда он осторожно накрыл своей ладонью ладонь Эйджиро и почувствовал тепло, исходящее от его кожи. Жив. Жив.       Грудь наполнил теперь уже приятный жар, и Кацуки зажмурился, сдерживая огромное полчище чувств, пробудившихся в нём после уничтожающей пустоты. Внутри словно зажёгся яркий свет, прогнавший сгустившуюся тьму в одну секунду. Слишком много воздуха. Бакуго не успевал вдыхать его, чуть ли не давясь. Живой.       Пускай глаза Киришимы были плотно закрыты. Пускай он ничего не чувствовал, не видел, не двигался. Пускай сейчас его состояние не самое лучшее, не это сейчас важно. Самое главное, что Бакуго мог видеть, как из приоткрытых губ вырывается воздух, как медленно и размеренно поднимается грудь Эйджиро. Он дышит. Он продолжает жить.       Кацуки больше ничего и не надо.