Продавец чувств

      Телефон непрерывно вибрировал в кармане, разрываясь от входящих звонков и сообщений. Бакуго игнорировал их все, жалея, что не оставил мобильник дома. Ему не было дела до учителей, от которых он завтра получит втык, до одноклассников, которым приелось узнать, где он, что делает и почему не пришёл на уроки, и до всех остальных людей, которые по какой-то причине могли пытаться до него докопаться. Это его не волновало. Беспорядок и разруха внутри него постепенно исчезали; развалившийся на кусочки мир медленно восстанавливался блок за блоком и частичка за частичкой; яркие краски вновь возвращались к нему — и ощущать возрождение внутренней Вселенной сопровождалось ликованием. Словно сотни музыкальных инструментов собрались вместе и, когда дирижёр в полнейшей тишине взмахнул своей палочкой, объединились в оркестр, дружно и гармонично зазвучав, разлив медовую музыку по концертному залу.       Кацуки непроизвольно перебирал длинные пальцы Киришимы, не отрываясь глядя на его лицо. Эйджиро как будто спал; его состояние выдавала лишь побледневшая кожа да писк и жужжание приборов. Но даже это было не так плохо. Вернувшаяся надежда светлым огоньком горела в душе блондина. Киришиме ничего не угрожало. По крайней мере, его состояние не было безнадёжным.       А Бакуго слишком настрадался за этот день, чтобы не ухватиться за эту ниточку, связывающую его с красноволосым. — Мне казалось, что ты сказал мне, что посидишь здесь минутку… — Раздавшийся за спиной голос заставил парня вздрогнуть. Он уже и забыл, что в палате находится кто-то ещё. — А ты сидишь тут уже минут десять. Разве у тебя нет занятий в школе?       Бакуго покачал головой, сжимая ладонь Киришимы чуть крепче. О каких занятиях может идти речь, когда вот он, Киришима, перед ним — живой, тёплый, дышащий! У него не было никаких желаний, никаких потребностей, кроме одной-единственной вещи: чтобы Эйджиро скорее открыл глаза, скорее встал на ноги, снова начал улыбаться и лезть к нему со своими дурацкими обнимашками и нежностями. Которые теперь и вовсе не казались дурацкими. Подумать только, в один момент он мог лишиться всего этого. А ведь Кацуки не проявлял и половины тех чувств, которые чувствовал по отношению к Киришиме. Он банально недодал ему того, чего Киришима заслуживал гораздо больше него. А если было бы слишком поздно? Что тогда?       Теперь же пришло время насрать на принципы и предубеждения. Киришима заслуживает лучшего. И при первой же возможности Бакуго это лучшее ему даст.       Однако когда одноклассники, прознав-таки о случившемся, начали осаждать здание больницы и брать в осаду коридор, Бакуго впал едва ли не в высшую степень неудовольствия. Если его самого не сразу впустили в палату, то появление ещё более раздражающих факторов точно не пошло бы на пользу пострадавшему. Поэтому каждого, кто заглядывал внутрь, блондин одаривал пытливым взглядом, несущим в себе предупреждение «Не влезай — убьёт». Но, к его облегчению, доктор мудро заметил, что слишком большое количество людей к пациенту пустить не может, поскольку, несмотря на стабильное состояние, он всё ещё негативно реагирует на окружающую его среду и оставаться в спокойной и тихой обстановке ему необходимо.       Тем не менее, на протяжении нескольких дней подряд ребята продолжали наведываться к Эйджиро, напрашиваться внутрь и тихонечко сидеть рядом, глядя на показатели приборов и безмятежное лицо друга. Они ничего не могли сделать для него. Лишь создавать комфортную и поддерживающую атмосферу в больничной палате. Все они понимали, что Бакуго не в самой лучшей форме, но то, что он будет яро охранять покой Киришимы, не могло не удивить ребят. Ровно как и романтические чувства, такое поведение не вязалось с его характером. Серо отпустил в его сторону необидную шуточку, сравнив его с Хатико, на что Кацуки только устало отмахнулся.       Сразу стало понятно, что он совсем не в состоянии злиться. Но если бы они знали, что на самом деле Бакуго чувствовал на душе облегчение. Если бы они только знали, что на самом деле Киришима был в значительно более опасном положении, чем казалось. Не зная всего этого, одноклассники то и дело норовили высказать своё сочувствие к блондину, который поспешно уходил от контакта. Он не любил, когда в его личную жизнь лезли, пусть даже и с благими намерениями. То, что случилось с Киришимой — его вина. И он обязан был вытащить его из этого дерьма. Никакие сочувствия со стороны других ему не были нужны.       Единственный раз, когда он дрогнул, — это во время визита родителей Киришимы. Там Бакуго и признал то, что Эйджиро пострадал только из-за того, что последовал за ним и пытался его защитить (хотя умолчал о настоящей причине его столь тяжкого состояния), поделился своими переживаниями на этот счёт и попытался успокоить расплакавшуюся маму Киришимы. А когда её тёплые руки искренне обняли его, он впервые не оттолкнул практически незнакомого человека и даже ничего не сказал. Он чувствовал в этой женщине слишком много киришиминого и теперь видел, что сам Киришима многое перенял от своей матери. Вся его эмоциональность шла именно из её натуры. И в этом Кацуки почувствовал нечто тёплое, родное, уютное. «Все Киришимы такие, что ли?» — невольно подумалось ему, когда он вновь остался один в палате и взял парня за мягкую руку, нащупывая пульс. Мерный. Спокойный. — Когда же ты очнёшься, а? — прошептал блондин. — Мне плохо без тебя… Нет, забудь. Я этого не говорил. Просто знай, что я жду. Понял, дерьмоволосый? Давай быстрее…       В один из дней, когда Бакуго вновь остался в палате наедине с красноволосым, в окно уже не светило солнце, и помещение освещал лишь белый электрический свет, лившийся с люминесцентных ламп на потолке. При таком освещении лицо Эйджиро казалось ещё бледнее, чем раньше, но тихое попискивание не сбивалось с ритма. И только этот едва уловимый ухом писк врывался в жидкую тишину, плавающую в воздухе.       Бакуго сидел на краешке кровати и по своему обыкновению поглаживал пальцами кисть Киришимы, устало моргая. Уже не первый вечер он вот так сидел подле всё ещё не проснувшегося парня. Но сутки сменялись, а ничего не происходило. Печаль вновь начала закрадываться ему в душу, но он упорно отгонял её от себя. «И правда, Хатико», — хмыкнул он, вспомнив слова Серо. Вот только тот, кого он ждёт, жив и должен вернуться.

***

      Вы знаете, каково это — погружаться в вязкую жидкость, которая тут же облепляет тебя со всех сторон, не оставляя ни одного места нетронутым, и утягивает тебя в самую пучину, окутывает своим плотным слоем, прилегая к каждому миллиметру тела, и не даёт пошевелиться, набрасывая путы снова и снова? Тогда конечности парализует, словно сковав их нерушимым металлом, и ты оказываешься придавленным к поверхности без возможности даже открыть глаза, которые накрыла тёмная плёнка. О, это очень страшно. Тебя как будто захватили в плен, из которого ты не можешь выбраться или хотя бы позвать на помощь, потому что голосовые связки сдавило невидимым обручем. Ты чувствуешь, как жизнь проходит мимо тебя, ты ощущаешь, как рядом с тобой кто-то двигается, что-то делает, что-то говорит, но не можешь разобрать ни слова, ни действия — ничего.       Ты похож на куклу, которая вроде и есть, но её как бы и нет.       Невидящие глаза-пуговки, недвижимые руки и ноги, бесчувственное и податливое тело.       Так противно и так тошно.       Это и есть смерть?       Поначалу Киришима пытается сопротивляться, бунтует, напрягает конечности, чтобы разорвать путы, связывающие его, пытается кричать и раскрыть глаза, чтобы увидеть ещё что-нибудь, кроме бесконечной густой тьмы. Но потом понимает, что борьба бесполезна. Пошевелиться не получается. За всё то время, что он старался вырваться, он не смог сдвинуться и на миллиметр, а только истощил запас своих сил. И сдался. Всё это бессмысленно.       Только бы ему не пришлось пролежать так остаток вечности.       Но шли дни, и ничего не менялось. И Эйджиро не отпускало гложущее ощущение, будто он что-то забыл. Что-то важное. Что-то очень нужное. Но он не мог погрузиться в недры своей памяти — потому что дорога туда была закрыта; не мог порыться в своих чувствах — потому что их не было; он не мог сделать вообще ничего. Но эта тревога грызла его изнутри и забирала все силы, которые у него остались после попыток вырваться из тисков.       После неё пришла боль. А вместе с болью начали проявляться и остальные эмоции и чувства, спрятанные глубоко в искалеченной, полумёртвой душе. Они и ранили, и придавали сил одновременно, запуская позабытый круговорот «почувствовать, сделать и снова почувствовать». Важное… Он не должен ничего забывать.       Взяв себя в руки, Киришима вновь начал пробиваться наружу, разрезая мглу укреплёнными причудой руками.        Удар. Порез. Напряжение. Отдых. Снова удар. Концентрация. Опора.       Громкий хруст, шуршание, треск — и грудь наполняется живительным воздухом, а тьма сменяется слишком ярким светом, пробирающимся сквозь веки бледным желтоватым оттенком. Всё тело обретает поразительную лёгкость, и парень ощущает, что может пошевелить пальцами. А потом чувствует что-то тёплое на своей руке, мешающее ему сделать ещё одно движение.       Неужели.       В уши врезался раздражающий писк, а потом появилось ощущение чего-то инородного и неприятного, застрявшего под кожей. Эйджиро дёрнул рукой, намереваясь избавиться от незнакомого предмета, но тут его ладонь крепко сжали, а мозг уловил тихие слова, правда, не опознав их. Киришима зажмурил глаза, увидев поплывшие разноцветные пятна, порождённые непривычным светом. Казалось, он находился в темноте бесконечно долгое количество времени.       Как ярко… Даже сквозь узкую щёлочку приоткрытых глаз смотреть вверх ужасно больно. Лампы будто специально включены на максимальную яркость, и терпеть это просто невыносимо. Но всяко лучше непроглядной тьмы.       В голове — звенящая пустота. Вернувшийся в реальность разум не успевает воспринимать сыплющуюся на него информацию и игнорирует её, пропуская мимо себя, отсеивая её через сито, в котором всего-то одна огромная дыра. И поэтому, увидев перед собой размытое бледное лицо со светлой копной волос, Киришима никак не отреагировал, пытаясь проморгаться и привыкнуть к непривычной обстановке. — Киришима? Киришима, эй! — взволнованно шептало лицо, но до ушей не долетело ни звука, а слова парень угадывал лишь по движению губ. — Слышишь меня?       Красноволосый осторожно выдохнул, пробуя здешний воздух на вкус, а потом моргнул ещё раз — и картинка резко стала чёткой и уже не такой яркой, как сначала. Расплывающиеся черты лица сложились в единое целое, и внезапно глаза Киришимы застлали слёзы.       Он вспомнил. — Бакуго? — полушёпотом произнёс Эйджиро, чувствуя, как его пальцы переплетаются с чужими.       И в ту же секунду, наплевав на то, что в любой момент может войти доктор или кто-нибудь ещё, кому будет интересно состояние пациента, безгранично счастливый Кацуки обрушился на него с крепкими объятиями, стискивая свои руки за широкой спиной Киришимы и утыкаясь носом ему в плечо. Тихое сопение раздалось рядом с ухом красноволосого — и он, поджав губы, опустил ладони на лопатки Бакуго, осторожно прижимая его к себе. Всё, что произошло раньше, вернулось к нему в одно мгновение: глупая покупка, высказанные чувства, жизнь, наполненная светлыми эмоциями, осторожная и полная милых неловких моментов любовь, а потом внезапно ворвавшийся в их судьбы инцидент. Забвение. И возвращение. К этому важному и необходимому человеку, мысль о котором не давала ему покоя даже в забытьи.       Если не любовь побеждает, то что тогда? — Ты наконец очнулся… Киришима… Больше никаких необдуманных поступков! — дрожащим голосом проговорил Кацуки, задевая своими губами шею Эйджиро. — Никаких, понял? Я не готов потерять тебя снова… Ни на шаг больше не подойдёшь к мистеру Сенсеру. Балда. Я столько дней сидел здесь, ждал, боялся, я вообще сначала думал, что ты умер, чёрт дери, ненавижу это! Ничего больше такого… Никаких приключений на задницу, никаких действий, которые закончатся хрен знает как. Я буду за тобой следить. Ни на шаг не отойду. Понял? Не дай Бог ещё что с тобой случится… — Я тоже люблю тебя, Бакуго, — слабо улыбнулся Киришима, оттирая слёзы с щеки. — Прости, что я так глупо… — Я не это… — Блондин выдохнул, приподнимая голову и глядя в полные влаги красные глаза. — Какой же ты иногда тупица. Я тоже люблю тебя. Но надеюсь, что… Прекрати улыбаться!       Киришима помотал головой, не в силах заставить себя убрать улыбку с лица. Он ошибался. Как же он ошибался! Бакуго ещё успеет научиться говорить эти слова. — Я надеюсь, что ты понял мои слова, — проворчал Кацуки, неохотно выпуская парня из своих объятий. — Потому что повторять снова я не буду. Ты действительно очень нужен мне… И только попробуй мои надежды не оправдать.       Киришиме не нужно было повторять дважды.       Бакуго распирало изнутри, ему было нестерпимо сложно сдержать все свои эмоции внутри, чтобы случайно не шокировать всё ещё слабого организмом Эйджиро, но внезапно щёлкнувшая в голове мысль охладила его пыл. Он обязан воздать ему свою любовь, часть которой хранил у себя внутри все эти месяцы. И начать лучше с сегодняшнего дня. Киришима достоин всего этого. И возвращение его к жизни должно быть отмечено чем-то действительно стоящим.       Шепнув едва слышимое «Я так скучал», Кацуки оставил мягкий поцелуй на сухих губах и почувствовал на них лёгкую улыбку. Да, это как раз то, что он должен был сделать в первые же минуты после пробуждения Киришимы. А тот в свою очередь обвил чужую шею свободной от капельницы рукой и прижался к тёплой щеке. Теперь его сердце вновь было окутано приятной дымкой.       Жизнь продолжалась.