Невеста лебедя

Первое, что Джалим видит, когда спустя такой долгий промежуток времени опять встает на ноги – это отцовская книга о травах, раскрытая на странице про ромашку лекарственную. Пожелтевшие листы, у одного из которых загнут уголок, пахнущие стариной и засохшими травами, что сушили между страницами. Джалим знает каждую букву, потому что прочел всю книгу не раз и не два в попытке впечатлить отца. Светлая кухня с крошками хлеба и неполной глиняной чашкой пуста – не получилось. Подняться с кровати, шатаясь, выйти из спальни и хвататься за стены, чтобы обнаружить только запах табака в воздухе – все еще курит. Джалим гладит по рисунку ромашки кончиками пальцев. Отец ни разу не заходил проверить, как он там, и сейчас будто бы вышел, как только услышал шаги. Глупость, конечно же – у него много других дел, кроме как общаться с провалившимся сыном. Джалим вздыхает и следует в коридор. Спускается по ступеням, и босые ноги чувствуют каждую шероховатость и трещину в старом дереве. Не обувается – хочется ощутить себя лесом, а не человеком, чья жизнь закончилась где-то под лапами зверя, а труп почему-то продолжает двигаться. Лекарь говорил – повезло, что кости не сломал – только ушибы да одна трещина, и «ваше хмурое лицо здесь лишнее». Вообще удивительно, что выжил. Джалим молчал и думал, что лишнее здесь слово «повезло». Просыпаться в грязно-белых перьях. Метаться от боли, как на раскаленном металле – на холодных простынях. Видеть сгорбленную спину наны у окна и путать его с Эсилом. Вспоминать, как ветер разносил голос, когда сказал о желании пройти испытание на собрании без одобрения семьи. И каждое мгновение понимать, что стал даже не соколом – лебедем. Стоило ли это того, чтобы выжить? Джалим дергает головой, смазывая всплывающие в голове воспоминания, срывает одуванчик и закрепляет за ручку двери. Это их с наной знак, чтобы тот не волновался, если не найдет сына дома. Раньше от такого становилось тепло в груди – сейчас отдает горечью. Приближаясь все ближе к лесу, Джалим ускоряет шаг, хоть от этого и начинает кружиться голова. В итоге не заходит глубоко – уставший, опускается на какой-то валун, покрытый мхом, возле зарослей каких-то сорняков. Не помнит, чтобы видел их в книге, поэтому просто греет ноги о теплый камень и разглядывает тонкие стебельки, коричневые с полосами и маленькими цветениями-гроздями на конце. Передвигающиеся по камню муравьи и жуки – «солдатики», густой запах иголок и земли, а еще немного – земляники, видно, где-то рядом, надо бы поискать – все это пронзает стрелой и заставляет сердце трепетать, как листок на ветру. Вдохнув полной грудью до того, что начинает болеть, Джалим задерживает дыхание и прикрывает глаза. Солнечные пятна скачут по щекам и носу. Даже это счастье с привкусом соли лучше, чем то, что его ожидает. Вдруг слева раздается негромкий шелест, и Джалим распахивает глаза: это что, Зияд? Или кто похуже? Но сквозь кустарник просачивается гибкое тело зверя, и весь воздух покидает легкие разом. Первые мгновения Джалим не двигается, потому что не верит своим глазам: массивная голова, вертикальный зрачок, густая шерсть цвета речной глины, покачивающийся хвост. Это невозможно, чтобы скалистая кошка ушла так далеко от гор! Спина леденеет, будто вся кровь стекает к ногам, и Джалим вскакивает. Кошка рычит, и становится видно, что местами сквозь шерсть проступают кости: осунулась, хотя в лесу много добычи. Делает шаг. Дурак, зачем ты так резко вскочил, будто младенец, впервые ступивший в лес? Стараясь не смотреть в желтые глаза, он медленно пятится. Воздух стынет на губах, а ноги подгибаются, и в какой-то момент не выдерживают: Джалим понимает, что не может больше сделать ни шага, только колени дрожат. Цепляясь за штаны, качаются тонкие стебли: он угодил в самые заросли сорняков. Совершенно без звука, едва шевеля онемевшими губами, Джалим быстро шепчет: – Ахме сохрани. Острые уши дергаются, и, чуть прижавшись к земле, кошка начинает красться. Какое все-таки дурацкое название, как медведя назвать щенком. Зверь-то побольше рыси будет. А как мышцы перекатываются! Эту грацию и плавность водного потока можно было бы назвать красивой, но Джалим знает, что спрятанные в лапах когти раздерут его в клочья, удар переломает ребра и раздавит грудную клетку, а зубы в одно мгновение перекусят шею. Язык превращается в пыльную сухую тряпку и царапает небо. Джалим оцепенел, как попавший в силки, и теперь только смотрит и пытается молиться. Слова молитвы просыпаются сквозь пальцы хлебной крошкой. Подрагивающие темные звериные губы приподнимаются, открывая десны и выступающие клыки. В ушах будто застревают бабочки, и от этого стука начинает мутить. Джалим жмурится, дрожа. Это – все? Сейчас зубы скалистой кошки проткнут его кожу, запятнают красным. И, может, так даже лучше. Джалим рвано выдыхает, заставляя зверя рыкнуть. Если бы не бурое марево боли, он бы благодарил Ахме за снисхождение и милосердие. Смерть от лап зверя лучше, чем эта не-жизнь, лучше, чем носить ребенка. Джалим закрывает глаза. Чувствует только, как стебли проходятся по лодыжкам и щекочут кожу. А еще как ветер бросает отросшие пряди на глаза. Жмурится, считает, но ничего не происходит, так что приходится приоткрыть глаза. Скалистая кошка ведет по воздуху носом, морщится. Она стоит всего в одном коротком шаге перед зарослями, но, вытягивая шею, будто силится не коснуться травинки, не пересечь невидимую черту. Джалим задерживает дыхание, наблюдая, как она, фыркнув и вытерев морду о землю, поворачивается и большими массивными прыжками уносится дальше в лес. Внутри словно лопается туго натянутая нить, и Джалим медленно садится на корточки, обнимая колени. Смерть была так близко. Почему кошка бросила свою добычу? Волной качнувшись на ветру, травинка, мазнув, касается ладони. Не может же это быть правдой… Перед тем как уйти домой, Джалим засовывает за пазуху так много, как может унести, хотя и не знает, зачем ему это может понадобиться. Два больших голубя дерутся в воздухе, серый и темно-бурый, рвут друг друга когтями, только перья летят. Джалиму легче смотреть на голубей, чем на крупное лицо старосты со свисающими выбеленными волосами. Его нос такой большой, что взгляд то и дело скрещивается на нем, минуя мелкие черные глаза или крепкую грудь. Даже постаревший медведь остается медведем – голос рыком разносится над головами и разбивается на осколки. Джалим опять стоит в круге, только в этот раз уже не способный ничего поменять, и задирает голову в небеса, как в знак последней непочтительности, которая, возможно, сойдет ему с рук. В день принятия Знака он мог привести с собой отца или нану, чтобы разделить с ними «радость» одного из двух путей, на которые ступит. Но Джалим предстал перед старостой один, и может только гадать, есть ли среди взглядов, стрелами пронзающих спину, отцовский. Взмахнув крыльями, серый голубь дергается и вырывается из лап бурого. Его быстрое тело стремится вверх, ввинчиваясь в грязно-синий купол. – Сын Ахме, Джалим, держал испытание перед нашими глазами, – по жесту старосты толпа расступается на мгновение, чтобы сомкнуться вновь, и несколько мужчин ведут за цепи то, что оказывается огромным медвежьим псом. Джалим вздрагивает, однако в этот раз противник кажется не настолько большим, хотя все еще грозным. По спине стекают мурашки, – однако, его зверь не одержал победу. Поклонись своему противнику, сын Ахме. Топя боль и холод унижения, Джалим подгибает задеревенелые колени, и небо сменяется землей, взрытой и корявой. Опять слышатся смешки. На грудь давит, и Джалим сдерживает срывающееся дыхание, жаждущий небытия, как странник – воды. Когда он разгибается опять, зверя уже нет – увели, только следы, как звенья цепи, ложатся на землю неровной лентой. Он задирает голову как раз, чтобы увидеть падающего камнем бурого голубя. Серый не успевает увернуться, только подставляет бок, который протаранивают грудью. Тонкий птичий крик впивается в виски. Джалима трясет, и он прижимает руки к коленям. – Как завещал нам свет солнца нашего и шум ветра нашего, не выдержавший испытание осеняется знаком омеги отныне и навечно. Прими свою судьбу, сын Ахме. Джалим протягивает руку старейшине, но не опускает глаз. Ему кажется, что свет, льющийся с неба, падает раскаленными иглами и щиплет глаза, но только сжимает губы, разглядывая два крылатых тела, тенями мечущихся под облаками. Когда лезвие касается тыльной стороны ладони, почти не вздрагивает, хотя спина взмокает, и рубаха липнет к лопаткам. Следом за кончиком ножа, узором выводящего на коже знак, идет боль и туманит разум. Голуби превращаются в два разноцветных пятна на синем полотне. Рана саднит, тонкие струйки сливаются в одну и капают с руки. Староста отступает, и его место занимает жрец, касаясь свежих порезов своими нежными, как у младенца, пальцами. Вздох – и что-то жгучее перетекает от него к Джалиму, будто прижигая, но, когда шипение срывается с дрожащих губ, чужие пальцы исчезают. Вот и все. – Ты осенил своего сына знаком омеги, о Ахме, – голос жреца не грубый и громкий, а тихий, тонкий, но проносится по воздуху горящей стрелой. – Как посмевший ступить на путь Зверя и не удержавшийся на нем, нареченный именем Джалим лишается права выбора мужа, и я, несущий слово твое, скажу, на кого упал выбор. Внутренности стягивает, а внизу живота будто вырастает тяжелая глыба льда. Вот она, причина, по которой многие не пытаются: Эсил отказался от пути и мог сам выбирать, за кем идти, Джалим же лишен даже такой сомнительной милости. Как ни сцепляй зубы, они стучат друг о друга, и это отзывается вспышками боли в голове. Джалим даже не пытается молиться. В его висках стучит только одно слово – «пожалуйста». Тонкие нежные пальцы жреца опускаются в чашу, стоящую на возвышении, и выуживают сложенный лист бумаги. Сердце взлетает к горлу и падает где-то в пятках. – Зияд. Весь мир сужается до одного только слова. Джалиму кажется, что он падает, так сильно дрожат ноги, и он моргает, а когда опять может видеть, бурый голубь торжественно вспархивает, глядя, как обмякшее серое тельце ухает вниз и разбивается о землю, разметав перья. Птица падает прямо между старостой и Джалимом, и он отскакивает, вскрикнув. Люди задирают головы один за другим, и толпа напоминает волнующееся озеро, но небо уже совершенно чистое. Староста плюет через плечо, и все расходятся, разом очистив Глаз Солнца. Остается только Джалим, до слезящихся глаз вглядывающийся в грязную синеву. И мертвая птица у его ног. На то, как пригоняют скот в качестве «выкупа», Джалим смотрит сквозь окно, чувствуя себя совершенно больным. Несколько свиней, все какие-то хилые, хорошо, если не заразные – вот это щедрость. То, что Зияд исполнил эту часть ритуала, все равно что насмешка: ни спрашивать одобрение родителей, ни уважать их он, конечно, не будет. В конце концов, Джалим отдан ему, как все остальные трофеи, и Зияд заберет его подобно звериной шкуре. Свиньи копытами взрывают землю и превращают ее в месиво. Вздохнув, Джалим отворачивается и закрывает лицо руками. Неужели он и правда надеялся победить? – Зияд заберет тебя сегодня вечером. Ты собрал вещи? – вздрагивает, узнав голос наны, но просто качает головой, не отнимая рук от лица. Поэтому, когда ладонь ласково гладит по волосам, не сдерживается и смаргивает крупные слезы. – Я всех подвел, – голос надламывается тонким стеблем. Лицо наны усталое, каждая морщина будто выделена черным, под глазами мешки. Он быстро глядит за спину и прижимает Джалима к груди. – Ты пытался сражаться. Это достойный поступок, Джалим, что бы ни говорили остальные, – вздыхает и тихо шепчет, – я никогда не был таким смелым. – Но мой зверь – всего лишь лебедь, – Джалим расслабляется, вдыхая мягкий запах и пытаясь запомнить это тепло, чтобы греться им в чужом, холодном доме, который никогда не назовет своим. – Воин проверяется в битве, но не показной схватке. Когда тебе будет, за что сражаться, ты поймешь. Эти слова заставляют что-то внутри всколыхнуться. Джалим собирается возразить, но они оба слышат тяжелые шаги, двигающиеся вперед по коридору. Нана быстро, но бережно высвобождает его и заслоняет спиной, вот только шаги на миг замирают у двери и, убежав вперед, утихают вдали. Джалим сжимает зубы с облегчением и печалью. Отец все еще предпочитает его избегать. Зияд приходит с кем-то из своих родственников. Джалима тошнит до дрожащей слабости в ногах, поэтому он не видит его лица, только крепкую веревку в руках, которую по обычаю нужно порвать. В плаще, который обязаны носить омеги, ужасно душно, ноги путаются, ворот душит шею, а из-за просторного капюшона Джалим чувствует себя зашоренной лошадью: ничего по бокам не видно. Лицо наны будто глиняная маска, но натруженные пальцы сжимают плечи до белеющих костяшек. Отец тоже вышел, только вот смотрит куда-то вбок, совершенно безразличный. Наверняка, он захочет еще ребенка, ведь обоих братьев уже выдали замуж, а альфой семью так и не осенило, но нана так слаб, Ахме! Когда они почти уходят, нана внезапно подскакивает, схватив за руки и сжав до боли, и шепчет в самое ухо, сбиваясь и дыша жарко, что хочется отодвинуться, но Джалим слушает: – Сыночек, я люблю тебя, прости, прости меня, прости, я всегда… буду… Раздается треск рвущейся веревки, и крепкие пальцы хватают Джалима за пояс и тянут за собой, так что он беспомощно улыбается, вкладывая в дрожащие губы любовь, от которой разрывает грудь, и печаль, и надежду, а потом дверь захлопывается, а он не может перестать улыбаться и так и идет, от слабости еле переставляя ноги, и настолько оглушенный, что вместо голосов и шума слышит только пустоту. Связь с родным домом порвана навсегда вместе с той веревкой, и этого не изменить. Дом Зияда намного богаче – двухэтажный, с подвалом, из крепкого добротного дерева. Кажется, в доме даже есть парочка слуг. Джалим переступает порог так, будто идет по топи, и воспоминания о лесе отзываются в груди колючками диких цветов. Поднявшись на второй этаж, к двери, Зияд оглаживает его взглядом, от которого кожа начинает чесаться, и уходит, а Джалим малодушно забивается в угол небольшой, темной, с обилием тяжелых желтых цветов комнаты и сидит там мышью достаточно долго, пока не смелеет достаточно, чтобы пересесть на кровать. Рассматривать окружающие предметы нет никакого настроения, сколько ковров в комнате, из какого дерева шкафы – Джалим замечает только, что на ставнях изнутри навесной замок. Гостеприимством и не пахнет – все понимают, что он тут пленник, поэтому с порога встречают не пряником, а ледяными шипами под ребра. Джалим осторожно ложится на кровать, и матрас проминается под лопатками, будто болото, которое вот-вот поглотит, но сейчас он был бы рад милосердному избавлению, которое постыдно просить у Ахме, и греховно – взять самому. Пялится в потолок. Он белый, чистый, без разводов, пятен и царапин, и даже без пауков в углах. Почему-то от этого мурашки по коже. Будто под этой крышей ничто живое, даже маленький паук или жук, не может выжить. Согнув руку в локте, Джалим кладет предплечье на глаза, и остается только темнота с разноцветными пятнами, будто круги расходятся по черному озеру. Всматриваясь в них, он падает все глубже в липкую паутину дремы, так что тихо открывшаяся дверь вырывает из сна будто хлыстом. Джалим осторожно съезжает с кровати на пол, приглаживая одежду. Слуга пришел, чтобы отвести его принять ванну, как велит обычай? В комнате успевает потемнеть, а свечи еще не зажжены, поэтому плечистая фигура вошедшего сперва кажется незнакомой, а когда у Джалима получается разглядеть жесткие волосы и лисьи глаза Зияда, становится поздно. В одно мгновение тот выверенными скупыми движениями хватает и валит на кровать, прогибающуюся гибельной топью под их телами. Колючая лоза обвивает шею, сжимая и впиваясь шипами, и Джалим, вскрикнув, начинает извиваться, молотя ногами по покрывалу. – Пусти! Как ты смеешь касаться меня, пес. – Я пришел стребовать твой супружеский долг, муж мой, – Зияд улыбается, ведет кончиками грубых пальцев по щеке, не давая увернуться. Его прикосновения схватываются ледяной коркой, лопаются, разрывая кожу, и осыпаются осколками, заставляя живот дергаться. Сейчас Джалим даже рад, что все его тело закрыто тканью, иначе тошнота была бы совершенно невыносимой. – Я еще не муж тебе, – выбрасывает руку вперед, пытаясь достать до лица ногтями, но Зияд спокойно отклоняет лицо и, перехватив запястье, заламывает его до боли, заставляющей шипеть и сжимать зубы. Смеется, – и не обязан возлечь с тобой, только принести ребенка. Теперь. Пусти! Широкая ладонь ложится на грудь, и Джалим чувствует жар сквозь всю одежду, и это заставляет его дрожать, как в лихорадке, вдавливая лопатки в кровать и выворачивая локти. – Подлый сын змеи, ты не имеешь права касаться меня до свадьбы! Глаза Зияда темнеют, и тени на его лице замирают на мгновение, чтобы сложиться в жесткую улыбку. – Заткнись, – рука хватает за волосы, от чего в голову будто впиваются тысячи маленьких иголок, а ноги дергаются. – Тебя некому защищать, птенчик, будешь клеваться – потеряешь крылышки. Наклоняет лицо так близко, что чувствуется тяжелый тухлый запах его дыхания, от которого Джалим морщится, повернув набок голову. Ахме, почему ты позволяешь всему этому происходить? Почему он глумится, и совершенно ничего с этим не сделать? Джалим жмурится и вспоминает поломанные шеи перепелок в пальцах Зияда. О, если что, он не погнушается оторвать птице крылья голыми руками. Мутит, звук разрываемой птичьей плоти стоит в ушах, как наяву, и Джалим пытается поджать ноги, глядя из-под опущенных век. Пожалуйста! Что-то, ну хоть что-то… Сам не понимает, о чем молит, шевеля пересохшими губами. На прикроватной тумбочке что-то блестит. Открывает глаза шире, пытаясь разглядеть сквозь дрожащий мутный воздух. Золотистый металл, знакомая форма. Да это же колокольчик! Если нить не обрезали, то это единственный шанс. Глядя прямо в подернутые грешным маревом глаза, от которых сердце опутывает мерзкая паутина, Джалим начинает тянуться, перебирая скомканную ткань пальцами. Чуть-чуть. Он должен достать. Мышцы стягивает болью, но Джалим только сцепляет челюсти. – Что замолчал? Спой мне, раз ты у нас птичка, – их руки двигаются одновременно. Так же медленно, как Зияд считает его ребра, скользя к низу живота, так Джалим тянется самыми кончиками, ощущая ладонью острый край тумбочки. Едва дышит и почти теряет зрение, только белые пятна расползаются на грани сознания. И когда, сжав ткань в кулаке, Зияд начинает тянуть полы плаща вверх, пальцы Джалима сжимаются вокруг холодного металла, мокрые от пота. Прежде, чем Зияд успевает дернуть ткань вверх, Джалим говорит, слабо шевеля губами: – Лебеди не поют. И дергает рукой. Громкий звон разносится по комнате. Выдохнув, Джалим обессиленно обмякает, и колокольчик выпадает из пальцев и виснет на толстой крепкой нити, уходящей в стену. Другой конец ее оканчивается таким же колокольчиком, прозвеневшим сейчас в комнате слуги. Миг Зияд молчит, а потом внезапно размахивается, и кулак вонзается острым камнем в живот, вспышкой искр рассыпавшись по пояснице. Джалим вскрикивает, и его дыхание вырывается из легких и застывает в горле комом. Когда каменная рука великана, пробившая позвонки, ослабляет хватку, Зияд уже поднимается на ноги. – Думаешь, тебя это спасет? Никто не придет, – ухмыляется. Но даже сквозь красное марево боли видно его взбудораженное лицо. Джалим со стоном сворачивается в клубок, шумно дыша сквозь зубы. Когда дверь открывается, дыхание почти выравнивается, и Джалиму удается медленно сесть. Прибежавший слуга застывает на пороге, испуганно тараща глаза. Опережая все, что может быть сказано другими, Зияд рявкает: – Ты приготовил ванну? – Д-да. – Так отведи моего жениха, или мне надо ждать, пока сам Ахме спустится с небес? – сжав кулаки, Зияд бросает последний взгляд и выходит. Громкие шаги эхом разносятся по дому. Вспоминая его глаза, Джалим понимает: он спасся, но только на этот раз, и больше шансов не будет. Живот продолжает ныть. Придерживаясь за стену, Джалим встает на ноги и в первое мгновение едва не падает обратно. Лицо слуги бледное: Зияд явно только что противоречил своему же приказу, но тот быстро берет себя в руки. Поджимает губы и сухо роняет: – Все в порядке? Ванна готова. Есть во взгляде слуги что-то презрительное. Ну, конечно, он ведь застал их со своим хозяином одних, до свадьбы, а это позор. Осуждать хозяина нельзя, да и альфа всегда прав, а вот молоденький омега явно виноват сам. Сглотнув ком в горле, Джалим кивает и утирает глаза дрожащей рукой. В купальне уже зажжены свечи. Пламя отбрасывает оранжевые пятна на стены, а черные тени медленно и плавно раскачиваются, следуя за каждым движением огня. На низком столике на фарфоровом блюдце лежит курительная палочка, и от тлеющего кончика поднимается розоватый дым, проникая в горло и легкие и колыхаясь там широкой лентой, от чего голова начинает кружиться. Слуга-омега помогает Джалиму снять одежду и относит ее в угол. Ванна красиво изогнутая, у Джалима дома она больше похожа на огромный корявый продолговатый таз. Он касается ванны пальцами. Металл приятный, гладкий и теплый. Придерживаясь за край, Джалим осторожно опускается в воду и выдыхает. Каждая мышца расслабляется, будто тугие узлы развязываются, даже тупая боль в животе исчезает. Сложив ладони лодочкой и зачерпнув воды, Джалим подносит ее к губам и умывает лицо. У воды сладкий запах и горьковатый травянистый привкус. Слуга осторожно доливает теплой воды из ведра. Пока он моет волосы, трет кожу, втирая разноцветные настойки, Джалим пытается не думать ни о чем, а просто раствориться в воде. Но потом, обтерев его тело жестким полотенцем, слуга берет тонкую кисть и принимается рисовать на его спине и боках ритуальные линии, макая кончиком в глубокую миску, и мысли появляются опять, пролезают черными червями. Оказавшись в комнате опять, одетый в просторную чистую рубаху, прихваченную мягким поясом, Джалим не может сомкнуть глаз. Его взгляд приклеивается в полоске света на полу, сперва серебрящейся луной, а потом темнеющей, сереющей, медленно подкрашивающейся алым, будто кровью, пока в комнате полностью не светлеет, а пол не золотится желтым. День как будто не кончается, но это не спасает. Кричат петухи – и тишину дробит громкий стук.