Невеста лебедя

Слуга держит плащ, и Джалим поочередно сует руки в рукава, а потом позволяет застегнуть его на все пуговицы, скрыв мягкие светлые штаны и рубашку, подвязанную красным поясом. Приглаживающий белый подол и втыкающий в него иглу молодой омега не поднимает головы и старается не смотреть Джалиму в глаза, только губами беззвучно шевелит. Свадьба должна бы быть счастливым событием, но никто в комнате не радуется: слуга мелко дрожит, Зияд источает холодную ярость вперемешку со злорадством, Джалиму кажется, что каждая минута станет для него последней, особенно когда плотная ткань змеей обвивает шею и голову, липнет к коже. Вспоминается старая песенка, которую пел нана, когда думал, что никто не видит. Джалим шепчет ее себе под нос, хотя хотел бы крикнуть так, чтобы разорвало горло: – Все выдают за дар проклятье, а знающим сшивают рот. Идет невеста в белом платье, а будто бы – на эшафот. Глаза слуги широко распахиваются, но он не выдает, что услышал, только ниже опускает голову. Это все – лица людей, душная клетка-одежда, дрожащий воздух – больше похоже на похороны, но в общем-то так и есть: Джалим хоронит все то, что могло бы быть, и это как собственноручно отрезать свои пальцы, один за другим. Ахме не дал ему ни смерти, ни избавления, так может, он одарит безумием блаженного, позволяющем ни о чем не думать и ничего не чувствовать? Джалим не уверен, что в его сердце осталось достаточно веры, чтобы молиться, и это рождает в груди жар стыда. Про проигравших в испытании говорят, что у них нет «яхь» - смелости и стойкости, но Джалим не плачет, пока жрец связывает их запястья нитью, а после молитвы – сжигает и развеивает пепел. Не плачет, стоя весь день, до позднего вечера, в углу праздничного зала, способный только нюхать запахи еды и смотреть на веселящихся гостей. Когда уходит последний, ноги болят, будто внутри раскаленные прутья, а сами они из дерева. Даже тогда только устало приваливается к стене в ожидании слуги, который отведет его в комнату. Стоит с закрытыми глазами, и в ушах шумит, так что негромкие шаги слышит с трудом. Разлепляет глаза. Зияд пересекает помещение, следуя за жрецом, уважительно держась сбоку и чуть за спиной. Из-за гула Джалим не слышит весь разговор, но ему хватает и половины: – Когда следует начать подготовку к ритуалу? Через… – А зачем ждать? – прерывает Зияд и говорит, не поворачивая головы. – Как можно скорее, на днях. Мой муж хочет поскорее исполнить свой долг. По жесткому лицу гусеницей ползет улыбка. Джалим не плачет, пока его ведут по коридору, но как только за спиной вырастает дверь, зажимает рот ладонью и беззвучно скулит, утирая мокрые щеки. Слово «никогда» выцветает под веками алым пламенем. Стоит долго, пока не слышит шаги опять – будто из ледяного ведра ошпаривает. Задвигает тумбочку перед дверью, запрыгивает на кровать, стащив и кинув на пол куфию, и сидит так. Пялится на дверь, не в силах сомкнуть глаз, обнимает себя руками. Сидит так всю ночь, хотя под конец глаза начинают болеть, будто кто песка или хлебных крошек в них насыпал, но ручка так и не поворачивается: даже Зияд не смеет нарушить священство первой ночи, переступив порог. Джалим все-таки засыпает к утру, потому что вскакивает рывком, когда кто-то начинает скрестись в дверь, а потом в тонкую щелку заглядывает слуга. Вздохнув и потерев ноющую голову, Джалим идет открывать – если не сделать этого, дверь просто выломают, и лучше не знать, переживет ли он последствия гнева Зияда. Растерянно посмотрев на тяжело дышащего Джалима, слуга ставит на маленький столик напротив кровати деревянный поднос с глубокой миской и ломтем мягкого хлеба. Кивнув, он изваянием замирает у двери и уходить явно не собирается. – Мне приказано составить вам компанию сегодня. Вот как? Джалим трет губы и опускается перед столиком на пол, ставя колени на тонкий коврик. Значит, Зияд решил не оставлять своего «мужа», ха, без присмотра. Чего он боится? Что обнаружит остывшее тело или что не обнаружит ничего? Теперь уже не имеет значения. Зачерпнув деревянной ложкой овощной суп и поднеся ко рту, Джалим дует на него и спрашивает: – Как твое имя? – Виса, господин. Джалим качает головой и осматривает его более внимательно. Темно-зеленый плащ, мягкие тапочки, острый нос. И глаза цепкие-цепкие, живые. Останется ли он таким, когда обретет мужа? Суп такой горячий, что вкуса не чувствуется, только обжигает язык. Джалим отставляет ложку и перебирает полу плаща, скользя по ткани пальцами. – Ты можешь вывести меня на улицу, Виса? Ничего не меняется в услужливо-безразличном лице. – Не велено покидать комнату, иначе… – Тебе придется позвать его. Ясно. Тогда выйди сам и сорви мне листок, – глядя на то, как расплывается недоумение, Джалим поднимает руки и прикладывает ладони к груди, одну на другую, – пожалуйста. «Не уйду никуда» – кипит в сознании. «Только принести, и я приросту к полу» – кипит и ошпаривает затылок. Мгновение тает, и Виса, не говоря ни слова, выходит. Возвращается так быстро, что пар от супа не успевает рассеяться. Лист, который он протягивает, холодный и влажный, как чешуя рыбы. Не замечая чужих сощуренных глаз, Джалим жмурится и подносит лист к носу, вдыхает легкий свежий запах. Наверняка с ивы, растущей во дворе. Сделав глоток воздуха, Джалим растирает лист между пальцами, чувствуя травянистый сок и усиливающийся аромат. Трет, пока он не впитывается в кожу, а от листа не остается маленький кусочек, больше похожий на кашу. Сдержавшись, он сминает его в кулаке и роняет на пол вместо того, чтобы положить на язык. Грудь переполняется теплой легкостью, будто стальные прутья вокруг легких расправляются. Виса наблюдает за этим и кривит уголки губ, а сквозь его непроницаемое острое лицо пробивается что-то, очень похожее на жалость. Джалим отворачивается. – Скажи мне, слышал ли ты о ком то, избежавшем ритуала? Губы кривятся сильнее. Джалим смотрит в окно, на резкие перепады света. – Не слышал, господин. – Никакого способа, – втягивает воздух носом, – чтобы поменять знак? Виса тонко улыбается, заставляя сердце и голову поменяться местами, а запах листьев усилиться настолько, насколько бывает только в середине весны в лесу: – Да разве же это возможно?

***

В день ритуала на порог семьи кладут букет маргариток. Дань старой традиции, когда первые омеги были добровольцами, и их поступок восхваляли. Но Зияд, швыряющий завядшие цветки Джалиму под ноги, вызывает только тошнотворную дрожь, а не благоговение. Каждую мышцу сводит от боли, и, если бы Джалима не держали под руки с обеих сторон по пути к храму, он бы тут же упал и больше не встал. Говорят, что храм остался со старых времен, когда все было по-другому. Новые храмы строятся редко и только на земле, в которой зарыт осколок самого главного храма, находящегося в столице. Джалим раньше в ней не был и не будет, видимо, никогда. Желание жить бьется под подбородком, но вместе с тем, может, это будет лучше – умереть во время родов? Узкое треугольное здание уходит острым шпилем со скошенным кончиком ввысь, прямо в небо. Поцарапанные щербатые каменные стены кажутся холодными даже тогда, когда весь день впитывают солнце. Выдолбленная арка-вход завешена дорогой тканью с вышитыми на ней узорами и пришитыми птичьими перьями, и блестящими осколками. Двое младших жрецов приподнимают завесу, и Зияд пихает Джалима внутрь, а сам шагает следом. С остроконечного свода падает темнота, и Джалим, отшатнувшись, впечатывается в твердую грудь. Тут же отскакивает, как обожженный, и в ушах стучит и грохочет, будто в пустом колодце. Помещение небольшое, состоящее из двух половин, разделенных еще одной колыхающейся завесой. Где-то рядом должна находиться деревянная фигура трех животных, над которыми еще одна, человеческая, с черным лицом. Она держит чашу, которую целует каждый, желающий поклониться Ахме. Джалим знает, что на стенах потертые рисунки, похожие на бледные отражения. Разглядеть их можно, только когда горят свечи, и то едва-едва. Окон в храме нет, чтобы не отвлекать молящихся от бога. И сейчас Джалим один на один с темнотой, опутывающей его петлями от щиколоток до запястий. Слышно только дыхание и тихий гул. Джалим упирается, но жесткая рука сжимает за локоть и тащит вперед, прямо к пыльной занавесе. Подныривает под нее, и темнота щерится огоньками – во второй части помещения пол заставлен свечами, а воздух душный от тяжелого аромата курительных палочек. Голова начинает болеть, и Джалим хватается за стену. Фигуры жрецов, стоящих вокруг длинного широкого стола, тут же расплываются. Зияд дергает его, не дав опомниться, пока колени не упираются в край стола. Широкой ладонью жмет на спину, и Джалим кланяется, чуть не мазнув по поверхности носом. Ахме. Колени отбивают дробь. Наконец, выпрямившись, Джалим поворачивает голову в сторону жреца, бьющего по барабану, и кажется, будто у него вместо глаз зеркальные осколки. Чтобы не вывернуло, приходиться сжимать зубы. Утробный голос Джалим слышит слабо, будто вот-вот соскользнет за грань сознания. – … этот важный день… осенить этого омегу… светом Ахме… Рана на руке начинает пульсировать, хотя должна была давно зажить. – Положите его на стол. – Что происходит? – Джалим давит комок в горле, но тот врезается обратно, когда его валят, припечатывая о стол спиной. Потолок вертится, и главный жрец будто бы качает головой, но четко не разобрать. Раздаются шепотки, и узкие гладкие ладони осторожно прижимают Джалима, пока другая пара рук затягивает что-то вокруг запястья. Дернувшись, в панике скашивает глаза и видит кожаный ремень, обвивший руку. Пытается выдернуть, но только добивается того, что легкие начинают разрываться – в давлении жреца появляется неожиданная сила. – Что происходит? – крик разрывает глотку. Он так сильно вертит головой, что лицо Зияда размазывается в морду чудовища. Второй рукой машет, но это не спасает. – Зачем вы меня связываете? – Ты можешь начать биться, – барабанный гул нарастает, – прими испытание смиренно, сын Ахме. – Прекратите! В животе оседает дергающийся липкий комок, похожий на клубок слизняков и дождевых червей, и Джалима охватывает ужасом. Он бьется в путах, ушибая плечи, спину, голову, ноги. Перед глазами стоят черно-белые пятна и желтые искры. Шум сменяется каменной хваткой над щиколоткой, а она – гибкими змеями, обернувшимися не только вокруг рук. Ремни тут же начинают врезаться в кожу, и, выгнувшись ивовым прутом, Джалим падает вниз, взмокший насквозь и задыхающийся, будто невидимый ремень обвился вокруг шеи. Стонет сквозь губы. Жрец взмахивает рукой, и к гулу прибавляются слова молитвы, похожие на жужжащих пчел. Кажется, будто они летят прямо над тобой и пробираются в уши, глаза, рот… Джалим жмурится и вертит головой, пока ладони не фиксируют ее, прижавшись по бокам. Так что последнее, что он видит, прежде чем уткнуться в потолок – это улыбающийся Зияд, прижимающий два пальца к губам и дующий сквозь них в воздух. Слова ускоряются настолько, что невозможно разобрать ни одно. Тяжелеет голова, руки и ноги наливаются, будто превращаются из живой плоти в металл. От этого выступают слезы, но Джалим все-таки умудряется рассмотреть краем глаза, как от белых кистей рук начинает исходить резкое свечение, оно нарастает, пока не достигает такой яркости, что печет глаза. В этот момент свет отрывается от кожи и тонкими нитями, похожими на паутину, устремляется вверх. Джалим моргает и смотрит, как прямо над ним проплывает небольшой шар, похожий на яйцо размером с голову ребенка, с блестящей розоватой скорлупой. Знает из рассказов: где-то там, внутри, семя Зияда. Шар зависает солнцем, и нити тянутся к нему, начиная обвивать вокруг, накладываться друг на друга. Шар обрастает ими, пропадая, будто гусеница в коконе из света. Джалима бьет лихорадочная дрожь, сводя конечности спазмом. Кажется, он кричит что-то. Или шепчет. Голос разбивается о стену заклинания. Наконец, свечение приглушается, а молитва становится такой громкой, что закладывает уши. И кокон огромной каплей падает вниз. Джалим бьется на части и осыпается изнутри осколками. Он задерживает дыхание. В это же мгновение раздается тонкий звон, и кокон разрывается на части, когда до живота остается расстояние в полпальца. Взрывается светом и тягучей холодной жидкостью, выплеснувшейся на Джалима и залившей его полностью. От наступившей тишины спину холодит, и Джалим теряет сознание, так и не начав дышать. Будто бы на мгновение – и приходит в себя от холода, схватившегося на коже ледяной коркой. Все еще лежит на столе. Пытается пошевелить руками и понимает, что больше не привязан, а когда привстает, с тела соскальзывает тонкое полотно, открывая голую грудь. Шепчущиеся фигуры оборачиваются, и кто-то злобно дергает ткань обратно вверх, так сильно, что ледяные колючки впиваются в открытые стопы, а когда разгибается, Джалим узнает Зияда. – С этим ничего нельзя сделать? Цедит, будто Джалима здесь нет, даже не смотрит в его сторону. Главный жрец тихо отвечает: – Его тело не принимает ритуал, отторгает его, так бывает. Возможно, оно слишком слабое. В таком случае совет позволяет вам выбрать себе второго мужа, чтобы… – Не стоит! – все вздрагивают, и Зияд, опустив голову, продолжает уже спокойнее. – Зачем мне нужен расколотый «сосуд»? Я ведь могу?.. Жрец трет переносицу, и его пальцы порхают белой бабочкой. У Джалима во рту будто земля рассыпана, и в глазах рябит. Он комкает ткань, не в силах выдавить ни слова. – Можете. Сердце все не успокаивается, будто хочет угнаться за сердцем рысака. Джалим все-таки привстает еще раз, сжав челюсти и придерживая край полотна. От холода трудно сжимать пальцы, будто они сделаны из дерева. Зияд поворачивается к нему, смотрит глаза в глаза, будто пытается продырявить их насквозь: – Ты. Бесполезный, – и, роняя слова как камни. – Я тебя оставил. Джалиму кажется, что уши подводят его. – Не… – Я тебя оставил, – как добивающий удар кинжала, – я тебя оставил. Трижды. Это конец. Ритуальные слова, в одно мгновение рушащие узы брака, громом разрывают воздух. Зияд безразлично скользит по бывшему мужу взглядом и выходит, всколыхнув завесу. А Джалим остается – голый, прижимающий к груди тонкую ткань, на холодном столе, в окружении молчаливых фигур. Он так молил об избавлении. О смерти. Ахме услышал его молитвы. Знак омеги окончательно укрепляется только после ритуала, иначе его нужно обновлять, возлежав с мужем на ложе. Говорят, знак может даже пропасть. Но Джалим не может этого ждать. Он высовывает ногу, придерживаясь за стену, и ступня соскальзывает с оконной рамы. Ночь обступает волчьей стаей, и от ее ледяных укусов не спасает даже плащ. Джалим пригибается и тихо продвигается туда, где луна высвечивает ворота. Воздух наполнен стрекотом сверчков и криками птиц. Когда выбирался в окно, то умудрился ободрать локоть – с него съехал рукав, а теперь кожу саднит, но проверить, насколько серьезна рана, нет времени. Джалим не знает, что будет делать дальше, но пусть лучше его сожрет скалистая кошка, чем подарить свою жизнь какому-то ублюдку, да простит его Ахме за черный язык. Из-за темноты кажется, что земля бугрится и плавится под ногами, так что идти быстро довольно сложно: на горле сжимаются острые когти. Джалим подгоняет себя. Со всех сторон сыплются шорохи и хруст, так что спина и шея настолько напряжены, что скованны болью. Когда впереди вырастают тонкие прутья забора, пот начинает заливать глаза. Джалим хватается за них, пытаясь выровнять дыхание, как сзади раздается смешок. Не поворачивается – и так видит как наяву насмешливое сухое лицо. Только прижимается к прутьям лбом, обжигая кожу, и почти виснет на них – вместо напряжения приходит черное безразличие. – Вернетесь сами, или мне придется закатывать рукава, господин? Господин. Хотя он уже давно не следует за Зиядом. Они оберегают его, как овцу на убой, откармливают, дорожат, прощают – до той поры, пока он не пытается сильно лягаться. Овце не стоит радоваться – в итоге ее забьют ради нежного мяса. Джалиму тоже: когда солнце обернется в восьмой раз, руки жреца вспорхнут не бабочкой, но ястребом. «Тот, кто не может быть сосудом, и чей муж не найдет в себе милосердия или богатства, чтобы содержать ущербного омегу, как второго, да возложит года своей жизни на алтарь. И будет эта сила передана – достойному.» Звучит красиво, а на деле это устланная цветами дорога, ведущая к смерти. По ней придется пройтись и Джалиму, не важно, желает он этого или нет. Когда совет оповестили о решении Зияда, к его семье приставили второго слугу, и теперь вместо Висы за Джалимом следит хищный дикий пес Кунта. Во времена своей молодости альфа явно «загонял дичь» за монету, но все гончие уходят на покой, даже такие кровожадные. Узкое лицо осунулось, веки сморщились, щеки съехали вниз, а тонкие русые волосы на лбу проредила проплешина, но старый пес все еще не кролик. Джалим спиной чувствует, что он в любой момент вонзит зубы ему в глотку и принесет добычу к ногам хозяина. Челюсти такие разжимают, только если убить. – Сам. Задрав голову, Джалим вглядывается в огоньки, похожие на тысячи зависших в черном воздухе свеч, и взывает к своему зверю с болью в груди. Сейчас бы крылья раскрыть, взлететь и раствориться в небе, оставляя все так далеко, чтобы свет в окнах невозможно было разглядеть, а дома превратились в игольное ушко. Лететь так долго, чтобы сгореть в лучах солнца или разбиться, обессилев. Но знак ноет, и зверь молчит. Джалим отлипает от забора и медленно движется обратно, к дому. Наверное, он и сам не верил, что удастся, просто притворяться свободным эти несколько мгновений было так прекрасно. – Почему ты продолжаешь биться, как лягушка в молоке? – окликает его Кунта низким ясным голосом. Обращается так, будто временно забывает о своей службе. – В бешеных псов стреляют, только если на них не надет ошейник. Смирился бы. И проводит скрюченным пальцем по шее, растягивая губы. Джалима не обманывает его «дряхлость» – такие будут стоять одной ногой во тьме, но, если попробуешь щелкнуть по носу, отгрызут руку так быстро, что не заметишь. Не отвечает, будто не слышал, но, взявшись за шершавый край окна и вогнав в кожу несколько заноз, отвечает: – Не моя вина, что мне предлагают петлю вместо ошейника. Кунта заходится смехом, похожим на довольный лай. Занозы пощипывают пальцы. Сломанный, будто дряхлая трость, Джалим примеривается как бы полегче забраться обратно. Старый пес опирается о забор спиной и двигает плечами, будто и правда чешется о него, как собака. Что-то заставляет Джалима задержаться. – Помню, был паренек, – говорит Кунта, прикрывая глаза, – так он сбежал. Нашли всего обглоданного, вместо лица — кости и ошметки мяса с замерзшей кровью, на руках вообще мяса не осталось. Волчья стая напала. Помню, говаривали, что куфия его валялась, синяя-синяя, только снегом припорошенная, хоть венчайся в ней. Так после этого все попритихли, будто мыши под веником, долго еще не сбегали. Джалима передергивает, и он трет себя по плечам, будто пытаясь согреться. Подернутые дымкой глаза Кунты хуже оскаленной пасти, а пальцы скользят по кинжалу на бедре, ласково поглаживая ножны. – Почему… почему он убежал? – Да кто ж дурных омег поймет? – поглядывает снисходительно. – За другого, видать, пойти хотел. Все в древних текстах копался. Нашел что-то, говорят, вот и убег. Глаза у него были прямо как твои. И смотрит, щурясь. Джалим спрашивает «почему». Точнее, хочет спросить, но только губы шевелятся, а голоса нет. Кунта отчего-то понимает сразу. – Как у загнанной в угол крысы, – шепот стелется по земле. Джалим сглатывает, вжимаясь поясницей в раму. Когда он успел повернуться? Тут голову будто простреливает мысль. Древние тексты. Может ли быть?.. Закрыв глаза и выдохнув, Джалим говорит, почти не разжимая зубов: – А вы можете отвести меня туда? Кунта склоняет голову набок. – Забирайтесь в окно, господин. И растворяется в темноте, так и не ответив, только глаза блестят желтым, не упуская ни движения. Джалим подтягивается на слабых дрожащих руках и, повиснув на животе, проползает внутрь. Побег провалился, но новая идея печет грудь тлеющими углями. Кунта не отвечает потом и потом, и Джалим обращается к совету. Конечно, его не могут остановить: в эти восемь оборотов солнца, пока проходит подготовка, можно потребовать исполнение одной просьбы. Увидеться с родителями или другом. Поесть дорогой еды. Что-то, что совет может себе позволить. Джалим хотел бы увидеться с наной, и больно как наяву от того, что приходится тратить свое право на такое, но нана ему не поможет. Пусть лучше не видит лица сына, чью жизнь преподнесут какому-то счастливчику на раскрытых ладонях. Ахме завещал прогневавшим его детям два ритуала, и если один рождает жизнь, то другой – плотно связан со смертью. Совет дает добро, и Кунта с недовольным лицом забирает его у двери. Так странно опять ступать по земле. От этого все внутри начинает дрожать, и только чужие взгляды все портят. Джалим стянул бы куфию. Снял бы сапоги. Но он идет, не поднимая головы, пока они не достигают одноэтажного широкого здания из крепкого светлого дерева. Храм каменный, а библиотека вспыхнет в случае чего, как хворост. В этом теперь, кажется, что-то неправильное. Кунта открывает тяжелую дверь, и Джалим заскакивает в проход. Внутри у храма и библиотеки тоже ничего общего: огромные окна, светло, высокие шкафы будто вросшие в стены, ближе к окнам несколько столов. И ни одного омеги, кроме библиотекаря в темно-синем плаще. Вздохнув, Джалим направляется к нему: – Можно мне какие-то документы о… м… правилах? Чувствует себя дурачком. Библиотекарь прикладывает палец к губам. – Тише, – голос как шелест страниц. Джалим понимает, что все смотрят на него, вздрогнувшие от громких слов, и опускает голову, – сейчас поищу. Книги, которые он приносит, едва удается донести до стола под смеющимся взглядом Кунты. Обтянутые кожей, с пожелтевшими страницами, книги вызывают трепет. Джалим читает не очень быстро, а продираться сквозь длинные слова еще сложнее. На лбу выступает пот. Джалим сглатывает. Он не понимает, что только что прочел. Все слова знакомые, но не оставляют в памяти ни следа. С тихим шипением запускает пальцы в волосы, сжимает до стягивающей боли, впивается ногтями. Один закон за другим сыплются на сознание камнями, но они и далеко не близки к тому, что он ищет. Ахме! Это невозможно. Прикусывая губу, Джалим переворачивает страницу. Он не успеет прикончить и половины книги за день. Голова начинает ныть, будто идет по краям трещинами. Может, стоит сдаться? Джалим отодвигает книгу и начинает рассматривать окружающих в состоянии где-то между истерикой и безразличием. На что он вообще надеялся? Когда уже собирается предпринять попытку вернуться к чтению, дверь отворяется, и внутрь входят мужчина в строгих штанах и рубашке, поверх которой куртка – видимо, учитель – и мальчишка крепкий, как маленький бычок: этот точно не будет омегой, сразу ясно. Взяв пару книг, они садятся за дальний стол. Непонятно почему, Джалим вытягивается, заглядывая за край книжного шкафа, и напрягает слух. Мальчишка подпирает голову кулаком. Его ноги болтаются, пока учитель не ударяет ребром ладони по столу, раскрыв первую книгу. Шелестит страницами, временами смачивая палец слюной, чтобы лучше перелистывать, пока, наконец, не останавливается и не начинает размеренно что-то рассказывать. Слишком тихо – приходиться напрячь уши. – Ууу, цифры такие скучные, – мальчишка вскрикивает. Учитель опять негромко ударяет по столу, сжав губы. – Что же господин хочет услышать? – удается разобрать только часть фразы. Джалим жалеет, что не умеет читать по губам, и выпавшие слоги приходиться угадывать. – Хочу? – мальчик вертит головой, и на мгновение они встречаются глазами: будто горящий изнутри, полный жизни, и переломанный, без единой искорки. Колет сердце завистью, и Джалим сжимает кулаки. Почему ему досталось такое слабое тело? Мальчишка отворачивается. – А омегам можно ходить в библиотеку? Ногти впиваются в кожу, почти оставляя после себя ссадины. Джалим смотрит, как недовольно кривит рот учитель. Конечно, ему, как альфе, вообще не хочется поднимать такую тему. Он бы сам предпочел сейчас вонзать нож в тело добычи, а не сидеть и дышать душным воздухом, но немолод или получил ранение, а может, совет посчитал, что от него будет больше пользы в другом месте: испытание прошел, но ума в нем больше, чем силы. Не жаловался бы… проживет спокойную и сытную жизнь. Богачи предпочитают отдавать своих сыновей в обучение альфам. – Только если на то есть позволение их мужа. Смысл жизни омег в повиновении мужу и хранении домашнего очага. Жаль, нельзя впиться прямо в эти высокомерные глаза и заставить их вытечь, чтобы никогда больше не видеть такого взгляда. Джалим опускает голову. Зачем продолжает вслушиваться – сам не знает. – … я стану омегой? Вздрагивает. Что он пропустил, пока пытался успокоить кипящее сердце? Учитель явно давит в себе раздражение. – Об этом не может быть и речи, господин. Ваш прапрадед был медведем, прадед и дед волком, а отец, хоть и второкровный, но его зверь росомаха. – Но вдруг я стану омегой? Это навсегда же? Совсем-совсем-совсем? – Господин, этого не будет. Вы примете знак альфы, поверьте мне. – Совсем-совсем-совсем-совсем? – продолжает мальчишка. Голова Джалима начинает болеть сильнее. У учителя, похоже, тоже – тот хлопает ладонью и шипит. – Нет! Но вам это знать не нужно, господин, – Джалима как дубиной огревают. Он распахивает глаза и, встав, делает пару шагов. В пылу разговора учитель этого не замечает: прежде, чем мальчишка пускается в очередное «совсем», начинает объяснять. – Есть старый закон. Но условие невыполнимо: если кто-то другой согласится быть омегой и мужем для принявшего знак, он имеет право принять знак альфы. Но кто на такое пойдет, ха. Отведя взгляд от мальчишки, мужчина поднимает голову и сталкивается взглядом с Джалимом. Только сейчас тот понимает, что стоит почти вплотную и не дышит. Тянет воздух сквозь зубы. Учитель смотрит на его взволнованное лицо и презрительно морщит нос. От этой насмешки хочется закрыть голову. Обнимая себя за плечи, Джалим возвращается к столу и захлопывает книгу. Кунта скучающе отрывается от рассматривания своих пальцев. – Уже уходим, господин? Взгляд учителя продолжает простреливать в спине дырки. Джалим подхватывает стопку книг и нетвердым шагом направляется к библиотекарю. Пока что все, что он знает, звучит не более, чем бессмысленная сказка. Его всего трясет, только сердце бьется четко, размеренно, как у старого воина. Пора разбудить огонек среди тлеющих углей. Свой запрос Джалим в этот раз говорит совершенно твердо и уверенно. Искать что-то в темной комнате легче, если у тебя есть свеча. И он только что нашел лучшее огниво.