Невеста лебедя

Рука, впечатавшаяся в щеку Кунты, и сейчас горит, будто это было не сморщенное лицо старика, а самый настоящий камень. Зияд все еще помнит склоненную голову и эти искрящиеся глаза, а еще, как опустил повторно занесенную руку, когда понял: если бы этот пес хотел, он бы увернулся. От этого вспыхивает в горле и жжет, жжет, потом оседая внизу живота тяжелыми затухающими углями. Они идут по следу, будто молчаливая стая, ведут носом по воздуху, а Зияд сцепляет зубы до ноющих десен, не в силах забыть величественное смирение Кунты и свой рев: – Как ты мог это допустить? Ты, лучший цепной пес, а как последний щенок… – Мы теряем время, господин. Этот голос, спокойный, как стоячее болото. Теперь, отзываясь на воспоминания, начинают саднить костяшки пальцев, которые вмазались в стену. Под ногами шелестит земля, и дыхание охотников сливается в одно, будто они становятся единым, мощным зверем, но Зияд не может насладиться этим сегодня – то и дело срывается на хрип, когда дым, извивающийся во рту, растворяется на языке и лопается волдырями. Гнев проходит насквозь, заменяя собой плоть и кровь, и не дай Ахме кому встать на его пути! Продвигаясь все дальше по следам, Зияд вместе с этим глубже и глубже опускается внутрь собственных воспоминаний. Комната, будто то сжимающаяся вокруг, то растягивающаяся смолой. Бесстрастный Кунта, озером простирающийся среди пожара. – Да как он вообще проскользнул мимо тебя? Что, потерял хваленую хватку, пес? Сгнили все зубы? Словно ничего не тревожит застывшее лицо – только проскальзывает сквозь глаза острая молния и исчезает в глубине. Кунта едва заметно шевелит челюстями, и Зияда трясет от восторга: смог! Достал-таки паршивца! – В этом нет моей вины. Мне не сообщили, что парнишка сведущ в травах – кинул щипявку и в толпу, что с базара шла. Как я проморгался – его уже не видать. Зияд разом жалеет, что совет вообще разрешил водить его в библиотеку, что стен вокруг нет, как в столице или городах больших. А еще – что не может схватить за белые волосы, намотав на кулак, и бить о пол, пока вместо лица не останется месиво. И слушать, как бывший муж молит о пощаде. От мыслей сладко скручивает в груди. Нет уж, он не даст этому ничтожеству уйти – не получил его невинность, получит жизнь! Туман в голове рассеивается, и Зияд рявкает: – Да где он вообще эту траву взял? И видит, как у замершего в углу комнаты со скрюченными руками и кувшином в пальцах слуги, о котором успел забыть, лицо белеет, будто весь цвет утекает, испаряясь. Впивается в глаза прежде, чем тот успевает их увести: – Виса. Я разве не запретил говорить с нашим «гостем»? – слышит, как тихо фыркает Кунта. Ему нечего бояться – он не пес Зияда, значит, только совет может дергать Кунту за цепь. – Что ты сделал, Виса? Скажи мне. Что? И подходит медленно, перетекая с носков на пятки, чтобы вынуть кувшин из слабых пальцев и поставить на столик. Виса заслоняет голову и тараторит, будто задыхается: – Я не знал, господин, пожалуйста! Я только сорвал цветочек, как шел, ну, он сказал, что желтый, с листьями-стрелами. Господин, простите меня, господин, он мне куфию отдал, я же думал… думал, он просто так… умоляю! Под конец слуга уже булькает, будто ему перерезали связки. Все совет, осыпающий свою овцу жертвенную тряпками, тьфу. Зияд кивает, не дергая ни мускулом и, когда Виса выдыхает, хватает ножны и бьет ими плашмя, с разворота, прямо по открытому лицу. Раздается громкий хруст. Посмотрим, какой альфа теперь на тебя поглядит! Виса вскрикивает, падая на пол, и зажимает сломанный нос руками, пока кровь заливает его новенькую куфию и плащ. Скулит, но Зияд отворачивается, бросив: – Вон пошел. Когда хлопает дверь, и скулеж отдаляется, они остаются с Кунтой одни. Старый пес даже головой не качает – ему наплевать. Приказали, сделал бы это же сам. Только щурится, глядя на Зияда: знает. Чужого или ничейного омегу нельзя трогать под угрозой казни, ну да то руками. Зияд не коснулся Висы и пальцем. На остальное же – воля Ахме. Она же не даст Джалиму уйти. Вздымается земля, шелестят травы, простирается поле – и уже видно вдали тонкую фигуру. Без нюха зверя не напасть на след так быстро, но их ведет волк, чей облик примерил охотник, то и дело опуская голову к земле или задирая к небесам, и держит свой влажный нос по ветру. У Джалима было немного времени, его дал гнев Зияда, но они быстро наверстали упущенное. Нет стихии привычнее для охотников, чем погоня: глаза горят, ноздри трепещут, сильные ноги почти пружинят, отталкиваясь от земли, и гибкие тела слаженно несутся за добычей. А из-за холмов вырастают горы, ощетинившиеся острыми зубами гряд. На фоне синего неба они кажутся черными, будто прогоревшие деревья. Охотники бегут скорее для того, чтобы потешить своих зверей, чем из-за нужды: все знают, что Джалим обречен. Побежал в сторону гор, дурак. В лесу у него еще был бы шанс, хотя тоже сомнительный, но горы? Никто не пересечет невидимую черту, если он хоть немного страшится мучительной смерти. Расстояние сокращается, и становится видно оборванные полы плаща, голые щиколотки, растрепанные волосы. Стыд какой! Зияд еще раз радуется, что это уже не его муж. Джалим перескакивает через камни, но видно, что ноги его подгибаются, а колени начинают дрожать. Зияд ловит воздух языком, взбудораженный, как гончая при запахе крови. Смутно всплывают в памяти слова учителя, что при погоне главное, сжимая челюсти на горле, вовремя остановиться. Будто выпущенные стрелы, они пролетают, почти не касаясь стопами земли. Зияд не уверен, зачем позвал кого-то кроме семенящего невдалеке Кунты, внезапно сильного и ловкого, как затухающий огонь в момент последней вспышки. Он не уверен даже, звал ли. Или они пришли сами на собственный зов. Отдача от прыжков, проносящаяся сквозь все тело тугой волной и заставляющая сердце вибрировать, ярость, размыкающая губы в оскале, сухой запах земли… И мир замирает каждый раз, когда подлетаешь в воздух, только солнце просвечивается между гор золотистым. Вот уже можно разглядеть отдельные пряди на голове, дергающийся кадык. Еще чуть-чуть – и волчьи зубы сомкнутся на тонкой лодыжке и перекусят связки, чтобы эта дерзкая «птичка» не взлетела никогда. Кровь поет в венах Зияда, и он делает последний рывок, когда Джалим внезапно поворачивает, семеня змейкой, и на затылке пробегаются мурашки. Граница. Они останавливаются одновременно, и Джалим тоже, будто запнувшись о невидимую преграду. Одно мгновение – челюсти волка размыкаются, щелкнув капканом, и Зияд предвкушающе подается вперед, как вдруг Джалим одним толчком подскакивает, будто взлетает вверх, и волчья пасть хватает воздух. Парой длинных прыжков, словно заяц, Джалим проносится мимо валунов и, обернувшись раз, чтобы посмотреть расширившимися глазами, уносится между скал, пока не исчезает из виду. На стаю падает молчание. Зияд отмирает первым и кричит вслед беглецу: – Вернись, дурак, тебя раздерут на части! – и, пытаясь избавиться от горечи во рту, плюет на землю, а потом машет рукой: – Пошли. Или прибежит сам, или его загрызут дикие звери. Стоит, конечно, приказать кому-то из «новой крови» посторожить границу до вечера, но тут много ума не надо. Зияд отдает приказ одному из вертящихся рядом и идет прочь. Остальных можно и позже послать. Когда вся стая, один за другим, длинной цепочкой устремляется обратно, Зияд оборачивается. Кунта стоит, смотря вдаль задумчивым прищуром, и его носки почти задевают границу. Прямая, но немного напряженная спина выделяется на фоне черных великанов, больше похожих на злых духов, сгоревших и превратившихся в камень. И Зияд может поклясться самим Ахме – на сморщенном, покрытом шрамами лице сквозь солнечные пятна проглядывает тонкая кривая улыбка.

***

Джалим сползает на землю, и жесткий камень врезается ему в спину. Ноющие, дрожащие ноги, ткань плаща, облепившая тело, словно шкура, прилипающая к коже, сухое, как от земли, нёбо, топот и разрывающий воздух вой, а главное – эти черные «зубы», будто торчащие из перевернутой пасти и закрывшие собой все небо. Это – как темный, душащий сон, после которого просыпаешься с криком, подскакивая на кровати. Все вокруг кажутся чудовищами, и глаз сомкнуть не можешь без кружки подогретого молока, травяной настойки или ложечки меда. Только теперь это реальность. Джалим утирает лоб и щеки рукавом, на котором тут же появляются разводы, оттягивает ткань на спине. И, будто только осознав, наконец расстегивает плащ, сбрасывая его с плеч, прямо на землю. Впервые за столько времени смеется, понимая: здесь носить эти тряпки его не заставит никто. Никто! Смеется еще раз, и смех разносится эхом, затерявшись где-то в горах и заставив зажать рот ладонями. Медленно выдохнув, Джалим поднимается на ноги и отряхивает плащ, а потом, расправив его на камне, начинает лазить по карманам. И как он мог забыть? Еще бы станцевал, как последний дурачок. Нет уж, сначала надо подумать о своей безопасности. Вытащив пучки трав, подносит к носу и прячет в них лицо. Как он скучал. Хорошо, что захватил их, когда уходил из дома, иначе сейчас бы землю грыз. Вздохнув, Джалим начинает методично втирать сок в кожу, пройдясь по открытым рукам, потом, задрав рубашку, – по животу и груди и опускается к ногам. В шею и лицо втирает тоже, хотя начинает чихать. В итоге половина пучка приходит в негодность, но он все равно засовывает травы обратно в карман плаща: запах останется. Немного размазывает по плащу и накидывает его обратно, только в этот раз не застегивает, и от такого обычного, вроде бы, действия сердце поет. И пусть Ахме поможет уберечься от клыков с помощью этого запаха. Он может умереть с голода или от лап скалистой кошки. Разбиться. Не найти за горами ничего. Ну и пусть. Хоть Джалим и омега, но глубоко в нем все еще – зверь, желающий умереть свободным. На самом деле потом, вспоминая, думал всегда, что шел все-таки на смерть. Потому что перепутавшиеся в голове мысли о подтверждении старого закона, найденного в книге, о том, что за горами есть люди, и кто-то станет его омегой – или позволит остаться, чтобы уходить не пришлось – все это зыбко, как детская сказка. И ни короткий кухонный нож, обмотанный тряпкой и спрятанный в голенище, ни фляга в кармане, отбившая все бедро во время бега, не особо помогут в горах, когда это единственное, что ты имеешь. Он сам не верит себе и тому, что смог выскользнуть ночью на кухню и украсть все это, и никто не заметил. Или вид сделал, что не заметил? Вера во всезнание Кунты все еще была подобна детской вере в непобедимость отца. Последний раз смотрит туда, с которой стороны его дом, нана, такой любимый лес… а также Зияд, жрецы и боль – и двигается в путь. Высоко в горы не поднимается, оставаясь в балке – воду здесь найти легче, как и пропитание. Скоро начинает жалеть, что бросил куфию, даже плащ запахивает – похолодало. Медленно смыкаются вокруг деревья, уходя вверх ветвями с шелестящими листьями, земля зарастает сорняками и травами, а скалы мхом. То и дело приходится переступать через поваленные гниющие стволы или камни, придерживая полы плаща, обходить заросли колючек, а иногда и продираться насквозь, закрывая лицо рукавами. Боится, как бы не начался дождь, смотрит по муравьям и облакам, как нана учил, но ему везет. Солнце еще не касается горизонта, когда ноги начинают ныть, а в животе – тянуть от голода, собираясь во рту вязкой слюной. Растирая занемевшую от напряжения шею, Джалим забирается на дерево, потому что ему нечем развести костер, а оставаться внизу в темноте – засунуть голову в волчью пасть. Долго располагается в переплетении толстых веток, потому что то на спину давит, то шею колет, то копчик. Плащ приходится снять, чтобы обвязаться вокруг ветки, хотя в груди тут же разворачиваются ледяные щупальца. Пережевывая сырые ягоды малиновки и запивая кислый сок водой, думает, что ни за что не заснет, но, только спрятав флягу, отрубается. Просыпается часто, вертится, к утру все тело ломит, будто по нему пробежалось стадо оленей, но кое-как спускается, чтобы раздобыть пищу. Хоть и пытался пить мало воды, ее остается меньше половины. Вместо завтрака жует мешанину из шпината, щавеля и тех же ягод, а заедает все листьями барбариса – чтобы не тратить воду. Руки, ноги и шея не перестают чесаться – ночь в горах дается большой кровью. В какое-то мгновение Джалим даже думает вернуться. Это овладевает им до трясущихся рук. Хочется попрощаться с наной, поспать в последний раз в тепле, на мягкой кровати, поев чего-то теплого… а еще – помыться! Такая простая вещь, как горячая вода, кажется теперь недоступным чудом. Но Джалим сцепляет зубы и продолжает идти. Не было яхь при жизни – так хотя бы умрет, как мужчина, а не какой-то слабак. Сам над собой смеется, но шаг за шагом отдаляется от своего прошлого все дальше. Полдня приходится потратить на поиски родника, выискивая воднявку или ситник. Когда наконец-то замечает пробивающийся тонкий ручеек, готов целовать землю и восхвалять Ахме. Хочется протереть лицо или руки, но нельзя смывать запах травы – все еще надеется, что скалистые кошки убегут от него вон. Так что Джалим только напивается вдоволь, набирает полную флягу и сидит, вглядываясь в воду, пока не затекают ноги, будто пытается разглядеть в отражении свое лицо, но, так и не сумев, продолжает путь. Что же он делает? На что надеется? Ахме оставляет вопросы без ответа. Джалим же предпочитает их не замечать. Птицы, шорохи, хруст, стрекот – все мешается в единый голос леса. Слушая его, Джалим зависает где-то между сном и явью, и это лучшее, что происходит с ним за эти дни, несмотря на голод, усталость и страх. Вторую ночь опять проводит на дереве, но в этот раз ветви так удобно сплетаются между собой, что будто бы образуют огромное гнездо. Джалим привязывается опять, но спит на удивление сносно, не считая прибавившихся укусов. Уже забывает о кошках. Он не встречает их два дня, но на третий хищники находят Джалима сами. Как раз пытается развести костер, потерев между собой две палочки. Просторная полянка попалась, да и грибы съедобные нашел, одного не хватает – огня. Получается плохо, и он так увлечен, что не замечает первую тень, шагнувшую в проем между зарослями кустов. Когда Джалим вздрагивает от непонятного предчувствия и задирает голову, палочки одна за другой выпадают из рук. Скалистые кошки одновременно и похожи, и не похожи на ту, первую. Мощные тела цвета речной глины, желтые глаза-угли, острые уши, мелко подрагивающие в такт хвостам, черные нити оскаленных губ. Но вместе с тем эти звери не выглядят так болезненно. Их шкуры блестят, под плотным мехом мышцы, но ни намека на проступающие кости, а во всех движениях скользит ленца и текучесть сытого, сильного хищника. Бьющаяся на шее венка застывает, и Джалиму кажется, что он чувствует свое застрявшее в горле сердце языком. Только сейчас понимает, что трава, на которую возлагал всю надежду, может не подействовать. Эта мысль сковывает внезапно – а вдруг? Вдруг та кошка была слишком слаба? Или запах сильнее? В этот раз не жмурится. Если погибнет под лапами этой стаи – то запомнит все. Струйку пота, стекшую со лба. Подрагивающие линии ресниц. Вздыбившуюся шерсть на загривке вожака, вышедшего вперед, и тихие кошачьи шаги, поглощенные землей. Не выпущенные когти. Они подбираются осторожно, смыкая круг, принюхиваются. Джалим заставляет себя смотреть. Ни на небо, ни под ноги, ни в темноту, появляющуюся под веками. Он всегда отводил глаза, будто это могло его спасти. Но сейчас все решится. Прав ли он был, или злые духи затуманили разум? Джалим будет жить – или умрет. Без полумер. Без оттенков. И пусть на то будет воля Ахме. Страх вытаскивает все сомнения наружу. Кажется, будто весь мир помещается в руках, а перед глазами – только смертоносная стая, на чьих зубах пляшет солнце. Вожак оказывается ближе всего. Пригибается к земле, примериваясь для прыжка, и проносится в голове: «Не сработало». Изгибается хребет, пружинят лапы, замирает хвост. И тут легкий ветерок, потрепав волосы, исчезает в ближайших кустах. Скалистая кошка, поймав его носом, вякает и на согнутых лапах подползает ближе. Джалим почти чувствует обжигающее дыхание, когда, задевая усами кожу, зверь нюхает руки и плащ. Темный нос морщится, а сквозь искривившиеся губы прорывается шипение. Отскочив на пару шагов, скалистая кошка хлещет себя хвостом по бокам. Не слышно ни звука – но одновременно, будто получив приказ, звери вскакивают и растворяются в лесу. Джалим прижимает руки к груди, будто пытается пощупать бьющееся о грудную клетку сердце пальцами. Ну, конечно, это сработало, и чего волновался, дурак? Не могло не сработать. Правду говорят жрецы – страх убивает веру даже в самых сильных. Это событие, будто глоток свежего воздуха – в последний раз набрав воду и собрав немного пищи в дорогу, Джалим начинает подниматься вверх, на плато. Дальнейший путь как-то смазывается, будто Джалим все не может перестать возвращаться к произошедшему с некой гордостью внутри. Грозовые росчерки на черном небе, стена дождя, которые пережидал в небольшой пещере, больше похожей на выемку под сошедшимися скалами, легкое головокружение на высоте, даже странное животное с густым мехом, козлиной головой с огромными закрученными рогами и размером с лошадь, проскакавшее мимо – все как в тумане. А когда впереди раскинулись зеленеющие холмы, за которыми золотилось солнце, все это вообще потеряло значение. Оставив горы за спиной, Джалим тратит весь день на отдых. На полянке у льющегося со звоном ручья наконец-то разводит костер, предварительно расчистив землю от травы и обложив кусочек земли камнями. Получается не сразу, но, когда наконец-то раздается треск, и алая лента скользит по сухим ветвям, в груди растекается тепло. Пожарив на углях немного грибов и кореньев и заев щавелем, Джалим стелет на землю плащ и засыпает. Конечно, запах травы спасет только от скалистых кошек, но у Джалима больше не остается сил спать на дереве. Мозоли на стопах, ободранные локти, пальцы в ссадинах и синяки на бедрах и спине – все это притупляет бдительность. Единственное, на что хватает сил, это попытка поставить какую-то кривую ловушку, и Джалим проваливается в мягкую темноту. Под утро холодает, и он просыпается влажный от росы. Конечно, в ловушку не попадает ничего, но удается найти чье-то гнездо. Сырые яйца не жареные, но все же лучше ягод, да и грибы с ними есть вкуснее. Доев, Джалим утирает рот рукавом и набирает у ручья воду, думая: и что же ему делать теперь? Да, он смог – прошел горы и выжил. Такого не делал никто – либо же память об этом храбреце давно стерлась. А еще Джалим сумел отвадить скалистых кошек – поступок, достойный охотника. Но теперь он здесь, в незнакомых землях, совершенно один, и при себе только фляга и тупой нож. А еще жалкие пучки сорняков. И неизвестно, есть ли тут какие-то разумные создания, или до смерти придется прятаться по лесам да бегать от скалистых кошек. Лучше ли такая жизнь быстрой смерти? Он надеялся, что найдет кого-то с похожими законами, или – что сможет жить за горами, среди добрых людей. Но есть ли здесь хоть кто-то? Вздохнув, Джалим продевает рукава в плащ, превратившийся из красивого в порванный и грязный, в зеленоватых полосах от травы и с коричневым от земли подолом. Желал бы его, замызганного, в ушибах и царапинах, Зияд теперь? Покачав головой, Джалим принимает единственное возможное решение: искать следы людей. Умереть он всегда успеет. Проторенные тропки в лесу, следы подошв, догоревшие угли, стрелы, столбы дыма, уходящие в небо, рыбные сети, ловушки и силки – Джалим оббивает стопы, рыская по лесу и холмам и продвигаясь все дальше вглубь чужих земель. Питается уже лучше – то удастся поймать рыбу, то разрыть мышиную «кладовую» с орехами, то разорить птичьи гнезда. Однажды утром пополняет свои запасы спасительной травы и моется в речке, оттирая грязь и пыль, чтобы потом нанести запах снова. Он не уверен, что скалистые кошки отходят так далеко, но то и дело замечает следы больших лап или звериные кости. Может ли быть, что это только в его родные земли они не суются? Временами Джалим ходит кругами, хоть помечает некоторые деревья, срезая кору ножом. Чем дольше рыскает по лесам и холмам, как охотничий пес, тем сильнее разрастается осколок льда под подбородком. Когда сил молиться Ахме уже не остается, и Джалим начинает подумывать о том, чтобы еще раз преодолеть стену гор, только в этот раз – в другую сторону – случаются две вещи: Знак омеги на руке окончательно исчезает. Поиски Джалима заканчиваются. Он уже даже не особо осматривается. Скользит взглядом по небу и волнами дыбящейся на горизонте земле, подходя к краю леса, за которым – широкая река. Ее слышно уже отсюда: как рокочет, журча, и извивается всплесками. Перед кустами, загораживающими путь, останавливается, чтобы разглядеть ягоды, но в итоге решает не рисковать и, выбросив их, вытирает руки о плащ. А потом чуть не разрывается на части от звуков чужого голоса. Слышать его спустя такое время – как разрядом молнии по нервам. Поддавшись внезапному порыву, Джалим опускается на колени и зажимает себе рот. Шумное дыхание вырывается меж пальцев. Тонкие фигуры, белая кожа, светлые длинные волосы. Джалим сразу же замечает, что они носят странную одежду, похожую на плащи без верха. Это омеги? Слышится смех и громкий говор. Он не совсем разбирает слова, потому что вместо букв слышит что-то между птичьим чириканьем и музыкой деревянной дудки. Чуть раздвинув ветви, Джалим вглядывается внимательнее. Понимает – они стирают тряпки в воде и возят ими по странным деревяшкам. Издалека видно плохо, но что-то во внешности заставляет рассматривать раз за разом. Узкие плечи, аккуратные головы с округлыми подбородками, ноги как у молодых оленей – тонкие, грациозные. Еще внимательнее. От чужого смеха сердце в груди грохочет. Джалим скользит взглядом повыше. Не может быть?! На обязанной быть плоской груди – выпуклости. Женщины. Будто даже начинает кружиться голова, и запотевают ладони. Это как встретить волшебного духа или существо из сказок и легенд, которые рассказывал нана. Проносится перед глазами прошлое – и вспыхивает звездой, чтобы погаснуть. Джалим, наверное, впервые настолько не знает, что делать: как бедняк, умирающий от жажды, но нашедший сундук, полный золота – и ни капли воды. Тем временем женщины начинают складывать одежду в деревянные тазы. Джалим опускает голову. Громкий визг вспарывает воздух раскаленным ножом. Дальнейшее как в бреду, подернутое красной дымкой. Джалим вскакивает, чтобы увидеть, как часть женщин разбегается, а парочка жмется друг к другу – слишком далеко от реки, чтобы попытаться переплыть ее, видимо, собирались уйти. А скалистая кошка змеиными движениями подбирается все ближе. Дикие твари все-таки спускаются в леса – вспыхивает на самом краю сознания. Первое, что цепляется в его разуме – скалистая кошка же сейчас убьет их. Этих прекрасных, почти сказочных созданий. Он не позволит! Рассказывая такие истории у костра, охотники обычно говорят, что их вел сам Ахме, а руки были жестче металла. Но, когда Джалим выскакивает из кустов наперерез зверю, его колени дрожат, во рту пересыхает, а в ушах стучит, и кажется, что он в любой момент упадет или уронит пучок, который зажимает в кулаке. Реальность замирает отдельными картинками. Испуганные лица. Оскаленная пасть. Смятый пучок. Кошачье шипение. Джалим застывает изваянием, с выставленной вперед рукой, закрывая две прижавшиеся друг к другу фигуры. Кошка пытается обойти, но рука следует за ней, тыкая траву почти в нос. Рыкнув и хлестнув хвостом по земле, зверь уходит, оставив только пыль. Джалим окончательно слабеет – отступает на пару шагов вперед и поворачивается, опираясь о колени руками. Женщины замирают, будто оленята под наконечником стрелы, только губы слабо шевелятся и блестят глаза. Даже бежавшие – остановились. Джалим считает в уме и ждет, когда они разбегутся, но этого не происходит. Бледные, тонкие, женщины, как одна, падают на колени, склонив головы и мазнув волосами по земле. И пока он стоит, одеревеневший, и глядит на покачивающиеся силуэты-тени, кто вполголоса, кто шепотом, кто криком, произносят одна за другой, по цепочке: – Дайхан.