Невеста лебедя

Пока они едут, качаясь на широких спинах животных, он учит ее словам. Шелестит ветер меж ветвями – листья. Колосятся длинные тонкие стебли – трава. Пестрые желтые крылья, порхнув, проносятся у самого лица – бабочка. Оказывается, мир состоит из тысячи имен, а Данка не знает ни одного, кроме своего собственного. Поэтому Джалим тоже учится, и их разговоры похожи на мешанину, лоскутное одеяло, но – где-то в глубине души – ему это даже нравится. Первые два дня проходят незаметно – ритмичный шаг турсов, привалы с вяленым мясом, завернутым в сочные листья, кореньями и ягодами. Готовить не на чем – слишком тяжело было бы брать с собой и посуду – но Данка как-то подогревает мясо на камне над огнем и поджаривает яйца, которые Джалим нашел. Турсы хорошо передвигаются только по верху гор – там, где растительности меньше, и путники спускаются лишь раз, привязав животных, чтобы пополнить запасы воды. Первое время ехать на них трудно – затекает спина, болит копчик, но тело Джалима вспоминает навыки езды на лошади, которая была у его семьи в детстве. Турсы вообще оказываются удивительными тварями – в трудных местах они просто скачут прямо по косым склонам или через препятствия, будто законов природы для них не существует. Чтобы лучше удержаться, приходится хорошенько сжимать ноги по бокам – и каждый раз, ощущая, будто сердце подлетает до горла, Джалим оглядывается – проверить Данку. А на третий день путь выравнивается, и, когда все слова вокруг уже названы, Джалим спрашивает: – Ты скучаешь? Он не объяснял ей это слово, но Данка сразу понимает – и так же мгновенно качает головой. – По брату. Но он умрет, как и другие – рано. Чувствуя мимолетный укол где-то под ребрами, Джалим жалеет, что из-за своего желания не попытался помочь никак, кроме открытия способа спастись от кошек. Но разве он многое мог? Может, после его перехода другие тоже пересекут горы – и принесут этим людям спасение? Кто-то, кроме него – потому что весь пройденный путь и так дался большой кровью. Чтобы как-то отвлечь Данку, выпаливает, запнувшись: – Надо рассказать наши законы, думаю. Мы зовем своих… невест, ммм, «омега», и они… – рассказывает о правах и обязанностях, а когда заканчивает, Данка слегка улыбается, будто услышала какую-то глупость. Рядом с ней Джалим постоянно чувствует себя неловко – то руки дрожат, то дыхание стынет в горле. – Разве не везде так? У нас женщины делают так же, а что носить – не важно. Кратко выдохнув и не поворачивая головы, Джалим говорит то, что должен был сказать: – Только в моем народе «омеги» – это мужчины, – все-таки оборачивается, когда Данка резко замирает, вскинув брови и вытянув губы. – Ты не подумай – я не такой! Так случилось – болезнь. Наказание бога. Данка ударяет турсу пятками в бок и спрашивает, нахмурив напряженный лоб: – Я тоже стану мужчиной? Джалим пытается сжать губы, но тихий смешок все-таки вырывается, и он почти так же серьезно отвечает: – Нет. Данка чуть опускает плечи и голову, чтобы через мгновение вскинуть ее, заставив волосы взметнуться: – Значит, ты еще и не дайхан? От грозы в ее голосе щек Джалима касается жар, и он колеблется, но в итоге понимает, что врать нет смысла. Это его «омега» – и нельзя уподобляться Зияду. В этот раз Джалим не отворачивается: – Не знаю. Я умею лечить и превращаться в животное. Весь мой народ может. Волк. Рысь. Медведь, – пытается повторить голос каждого зверя, но брови Данки все равно опускаются, сходятся в непонимании. – Покажи! – восклицает, вытянувшись в его сторону. Показать? На мгновение это возвращается: боль, кровь, взметнувшаяся земля и горечь проигрыша. Встряхивает, как от удара. Джалим сжимает губы. – Я… не могу. С моим зверем здесь неудобно. Эта маленькая ложь остается незамеченной, и напряжение отпускает. – А кто ты? – глядя в распахнутые глаза, блестящие, как у ребенка в ожидании сказки, и замершую грудь, больше не колышущуюся – задержала дыхание – он не может заставить себя наконец-то выдохнуть. Как Джалим мог забыть, что им, живущим по ту сторону гор, недоступен зов зверя? И как он мог забыть, насколько на самом деле ущербен его второй лик? Все-таки соврет опять – никак иначе. Джалим открывает рот, чтобы подробнее описать мощные когти рыси и ее острые зубы, но вместо этого произносит совсем другое: – Большая птица. Белые перья, длинная шея, клюв… как солнце. Прости, она слишком слабая для мужчины. Данка еще раз подгоняет турса – теперь бока животных почти касаются друг друга, так близко стоят. От этого пальцы, сжимающие поводья, мелко подрагивают. Глядя вдаль, Данка медленно тянет, и ее голос глубокий – будто прорывающийся сквозь бурю: – Дайхан, эта птица – плавает? Он кивает. – Знаешь, ты можешь звать меня по имени. Данка перебивает, будто не слышит: – Мы зовем ее Шипун. Почему ты считаешь эту птицу слабой? – не успевает ответить. – Сильная птица. Злая, когда детей защищает. Мы не подходим к гнезду – здорового мужчину утопить может. Джалим морщит лоб в неверии – мужчину? Разве это возможно? А потом припоминает байки альф о крыле лебедя, переломавшем кости. Это, конечно, глупости, но Данка едва заметно улыбается и, когда их взгляды сталкиваются, довольно говорит: – Это хорошо. Ты защитник семьи. Правильно, – и, потрепав турса меж рогов, фыркает, – значит, я невеста Шипуна? Джалим ищет в ее уголках глаз и на губах улыбку, но так и не понимает, шутит ли Данка, поэтому просто шепчет внезапно севшим голосом: – Лебедя. И они продолжают путь. Солнце делает еще один круг по небу. Джалим вдруг понимает, что давно перестал их считать. Раннее утро – и они едут, держась на небольшом расстоянии. Джалим пытается объяснить побольше законов, которые нельзя нарушать, но, сам того не замечая, переходит на сказки, что слушал из уст наны, когда еще верил, что между альфами и омегами нет никакой разницы. И оказывается, что сказки понятны даже тому, кто плохо знает язык, а рассказывать их – одно удовольствие, будто летишь, а не едешь. Особенно учитывая, как их любит Данка – слушает с внимательным лицом и едва заметно улыбается. Он как раз начинает историю о хитром альфе со зверем-лисом, сумевшем победить волка в битве за красивого омегу только благодаря своему уму, как вдруг раздается шум, вынуждая обернуться. Первое, что Джалим видит – как меняется лицо Данки, а турс под ней, взревев, начинает заваливаться. Не успевает ни соскочить на землю, ни вытянуть руки – только дергается. Данка, перекинув ногу, спрыгивает, в последнюю очередь сумев выпутать пальцы, но все равно падает на колени, ударившись о мощный бок. Турс под Джалимом вздрагивает и пытается подняться на задние ноги, но тот, опомнившись, накручивает поводья на кулак и резко дергает на себя. Спустя мгновение становится тихо – только тяжелое дыхание упавшего животного дребезжит в воздухе. – Данка! Накинув поводья на первое, что подворачивается, Джалим выскакивает из седла и, выровнявшись, подбегает к своей невесте. Та уже начинает подниматься. Можно ли протянуть ей руку? Ведь по закону… Сцепив зубы, Джалим мысленно плюет на законы и бережно придерживает Данку, помогая восстановить равновесие. Как-то отстраненно замечает – она не плачет, как стал бы Эсил или любой другой знакомый омега. Благодарно кивает, отряхивая одежду, и склоняется над упавшим турсом. Животное лежит на боку, подогнув ногу, и напряженная шея вертится, будто турс пытается поднять голову. На ноге кровь, просачивающаяся сквозь стесанную кожу. Джалим осторожно касается рогатой головы пальцами, и ноздри животного трепещут, а из груди вырывается еще один рев. Турс пытается встать, но опять заваливается на бок. – Испугался? – Данка качает головой. – Нога. Он не сможет идти. – Ты в порядке? – получив кивок в ответ, Джалим внимательнее разглядывает животное. Похоже, турс подвернул ногу. Если бы он был дома, можно было бы вылечить. Найти травы и… Данка поднимается и подходит ко второму турсу, чтобы запустить руку в сумку, висящую на боку. Когда возвращается – протягивает что-то Джалиму. Сверкнув, лезвие плавно рассекает воздух, и он непонимающе смотрит на рукоять. – Нет. Освободи его, ты же мужчина. – Тебе его не жалко? – Джалим пытается заглянуть Данке в лицо. – Мы могли бы… Сам себя обрывает. Данка прищуривает глаза: – Нет времени на это, – и спустя мгновение, – ему больно. Посмотрев на дрожащий живот животного и копыта, водящие по воздуху, Джалим смыкает пальцы вокруг рукояти, потому что понимает – она права, а эта жалость не спасет турса, но может погубить их двоих. Вздохнув, он в последний раз оглаживает витые шершавые рога. Лезвие входит в шею с негромким чавканьем, и брызги ложатся на кожу, не достав до закатанных рукавов. Джалим резко ведет вбок, прижимая трепыхающегося турса к земле коленом, и углубляет рану. Дернувшись, животное затихает, а потом широкая грудь вздымается в последний раз. Вытащив нож, Джалим вытирает лезвие о шерсть и проводит свободной рукой по своей голове, запустив пальцы в волосы и немного растрепав их. И что теперь делать? – Осталось немного. Но как мы доберемся? – Джалим складывает нож обратно в сумку и берет поводья в руку. – Забирайся на моего турса. Будем делать привалы. А когда близко подъедут, можно и своим ходом. Если бы Джалим мог превратиться, насколько бы все стало легче. Одергивает себя. Повезло, что дорога полностью выровнялась, только в одном месте пришлось сесть на турса, а Данку посадить сзади, чтобы животное перенесло их через препятствие. Может, можно было ехать и вдвоем, но турс не лошадь, а если и этот оступится – плохо дело. Понимает, что горы заканчиваются, еще до того, как вдали виднеется равнина. Данка слезает, и они начинают снимать с турса багаж. Расправившись с этим, Джалим нерешительно держит в руках поводья и спрашивает: – Это сработает – просто отпустить? – Да. Они умные. Джалим снимает уздечку, закрепив ее на седле. Турс, оказавшись почти свободным, цокает копытами, и они отбивают дробь. Данка что-то выкрикивает и на прощание хлопает животное по бедру. Звуки шлепка и блеяния сливаются в один. Приподнявшись на задних ногах, турс срывается с места и уносится – так легко и быстро, будто бежит по воздуху, не касаясь земли копытами. Цокот исчезает вдали. Джалим смотрит, как черная точка растворяется в горах, и говорит: – Давай спустимся. Нам надо переждать до ночи. Его, скорее всего, считают мертвым. Но это не повод заявляться вот так, когда улицы полнятся людьми, не имея ни возможности скрыться, ни даже четкого плана. Поэтому и костер не разжигали – Джалим постелил плащ и достал остатки припасов. Хлеб и вяленое мясо разбавляет дикими ягодами, в воду кидает лист мяты. Перекусив, они сидят и просто разговаривают. Данка повторяет выученные слова, Джалим вспоминает еще не рассказанные истории. Неожиданно Данка останавливается: – Песню вспомнила. Мама пела, – тонкие пальцы перебирают подол, и она объясняет. – Женщина, которая меня родила. Я не умею петь. Но, хочешь, расскажу? Джалим смотрит на небо, только начавшее сереть, и соглашается. Чувствует, будто это что-то важное, хотя и знает, что не поймет половины. Данка поднимает лицо, и из ее рта льется голос, теплый и то поднимающийся, то опускающийся, как волны тихой воды, но даже когда он падает до шепота, слышно каждое слово: Гори, гори, гори, огонь, И сердце опаляй, и грудь, И только чистый ум не тронь, Когда дитя сорвется в путь. Когда зашелестят шаги В вечерней теплой тишине, Ты от дороги не беги, Иди хоть к миру, хоть – к войне, Я б и хотела бы сберечь От слов разящих и от стрел, Но хуже участь – быть, как меч, Который в ножнах заржавел. Даже когда последнее слово сказано, Джалим сидит и вслушивается, будто с туго натянутой тетивой в груди. Ему хватает знаний, чтобы понять, что эта песня написана не для детей. А еще стучит где-то в сердце мысль, будто это про него. Каждая строчка. А еще про нее, смелую девушку, которая ушла в неизвестность за человеком, кого считала колдуном. Так ли она слаба, как говорят про омег? Хоть и женщина, а такое чувство, будто в ней есть яхь. Ахме, почему же так странны твои пути? – Красиво, – выговорил с трудом. А потом, прихлопнув какую-то мошку, еще раз огляделся – наступили сумерки, быстро перетекающие в ночь. Когда на небе не остается ни пятнышка серого цвета, а различать что-то вокруг сложно, Джалим снимает свой плащ и закутывает в него Данку так, что видно только лицо, и то не все, а потом, медленно передвигаясь к концу леса, ведет ее за собой. – Куда мы идем? – голос едва заметно надламывается. У кромки леса Джалим останавливается и оглядывается, поведя напряженными плечами. Вроде бы пусто. Но стоит зайти с другой стороны. – Ты волнуешься? – Да, – Джалим выдыхает, – мы идем к моей семье. Только тихо. И они двумя черными тенями разрезают ночной воздух. Холодный ветер гоняет по разгоряченной шее и рукам мурашки. Чуть пригнувшись и держа Данку за локоть, Джалим делает крюк и пересекает поле, зайдя к деревне с другой стороны. Если что – его учуют. Но прежде он должен успеть попасть в дом. Конечно, идет к нане – в конце концов, именно он рассказал легенду, а теперь должен поверить в нее. И помочь. Как бы не столкнуться с отцом? Немного отстраненно Джалим замечает, что уже не испытывает к нему ни сильного обожания, ни страха. Как быстро утекает вода… Они двигаются быстро, но не бегут и не шумят слишком сильно, просто часто-часто переставляют ноги. Ночь полнится размытыми очертаниями и превращает обычные вещи в чудовищ. Мысленно отсчитывая дома, Джалим прислушивается к каждому звуку, стараясь не дышать слишком громко. Раздается шорох. Где-то сзади – Джалим оборачивается через плечо. Просунув тело через дыру в заборе, свинья с толстым пузом смотрит на них двоих, прижавшихся к стене. Напряжение, немного ослабев, закручивается внутри с новой силой, когда они продолжают путь. Вдали виднеется родной дом – он узнает его сразу, полного близнеца своих соседей. Начинает подрагивать от нетерпения – дрожь идет будто изнутри, толчками, разливая тепло. Выровняв дыхание, Джалим кивает на дом, и они, согнувшись пополам, пробираются к окну наны. Лезть в собственный дом, как вору – есть в этом что-то, поднимающее гнев с глубины. Но Джалим может только прильнуть к окну и тихо постучать – достаточно, чтобы разбудить человека внутри, но не хватит на то, чтобы звук проник в коридор. Ничего не происходит. Данка не задает вопросов, но непонимание застывает на лице, как деревянная маска, а потом она вдруг дергает Джалима за рубаху: – Кто-то идет. Ахме! Джалим оборачивается. Пока никого не видно, только тень падает на дорогу, но если их увидят – примут за бандитов и поднимут всю деревню. И Зияда. Ай, пропади оно все пропадом! Джалим ударяет сильнее, сжав пальцы, и за окном слышится шевеление. Правда, тень тоже выдвигается наполовину. – Кто здесь? Испуганный голос совсем близко. Джалим невольно подпрыгивает и приникает к окну: – Нана, это я. Открой! – Джалим?! До ушей долетает звук шагов. – Быстрее, впусти меня! Скрип, скрежет – и в проеме возникает лицо наны с округлившимися глазами. Джалим помогает забраться Данке и запрыгивает сам, захлопывая ставни за спиной. На мгновение все погружается в темноту, будто они, уставшие и тяжело дышащие, внезапно накрыты одеялом, но потом в темноте вспыхивает свеча, выхватив тонкую фигуру и лицо, которое почти не разглядеть из-за теней. Нана сцепляет пальцы в замок и шепчет: – Сын? Столько всего нужно объяснить и рассказать, на языке вместо фраз – пчелиный рой, но Джалим просто кидается вперед и обнимает тонкое тело, уткнувшись носом в шею. Нана сперва нерешительно, а потом почти забывшись, лихорадочно, смыкает руки и водит ими по спине, шее, волосам. Вроде бы смеется. Когда в дверь тихо стучат, оба замирают, будто заставляя себя проснуться, и поворачивают головы. Дверь в темноте кажется черным проемом, хотя точно закрыта. – Что за шум? Голос отца действует, как хлыст. Джалим вздрагивает и жмурится, как перед ударом, но нана, не выпуская его, говорит: – Все в порядке, муж мой. Мне приснился плохой сон, – раздается хмыканье, и шаги удаляются. В наступившей темноте нана шепчет осипшим голосом. – Я думал, что ты умер… Его плечи дрожат. Джалиму кажется, что в горле застрял острый камень, мешая дышать, и он быстро проводит рукой по глазам и поднимает голову: – Я жив. Жив! – и будто просыпается окончательно. – И я нашел себе омегу. Данка молча выходит на свет.

***

Наутро, уже помывшийся и отдохнувший, Джалим сидит, поедая хлеб с маслом. Отец давно ушел – остались только они с наной. И Данка, сидящая на самом краю и все еще говорящая мало и редко. Со смехом вспоминается, как, разглядев ее, нана отскочил назад и не мог прийти в себя пару мгновений. Разрывался между радостью и удивлением. А потом осыпал вопросами, как дерево – листьями. И сейчас так. Пододвигая к девушке тарелку с кашей, нана с волнением в голосе переспрашивает: – Запомнила? Повтори за мной. Данка кивает и твердо, будто не делает это уже в который раз, говорит: – Я, не отмеченный, согласен принять Знак «омеги» и ступить на путь Джалима, и стать кровью его крови, сосудом его семени и огнем его души. Что странно, слова звучат чисто, не исказившись, хотя Джалим уверен – Данка не понимает всего сказанного. Но принимает без тени сомнений. Что это – глупость или смелость? Нана обеспокоенно проводит рукой по лбу и вздыхает. – Голос слишком высокий. Ты можешь сказать ниже? Грубее? Подумают еще, что ты околдованная. – Нана, может хватит? Воду решетом носим, а зачем? – Джалим отрывается от еды, не донеся хлеба до рта, но Данка опережает его: – Я скажу. В этот раз ритуальные слова не льются водой – камнями соскакивают с языка. Джалим в который раз удивляется, что его «омега» не умеет петь: с голосом Данка управляется легко, как охотник – с ножом. И искуснее швеи, вяжущей тонкое кружево. Нана споро оглядывается за спину, но шум проникает с улицы, а не из коридора, как могло показаться, а потом – гладит Данку по руке, а Джалима по макушке. – Все выйдет – Ахме направит вас. Только идите сейчас, пока народу мало, побыстрее. Он постарел – Джалим замечает это с горечью на языке. Морщинок стало больше, складки будто покрыты угольной пылью, став глубже, а волосы истончились. Наверное, пережить смерть сына – слишком тяжелая ноша, чтобы это не оставило отпечатков на лице и руках. Но – не время. Поднявшись и случайно смахнув крошки со стола рукавом, Джалим быстро поправляет плащ на поднявшейся Данке и закутывает ее голову в куфию. Сам ограничивается обычным плащом – если его задержат раньше времени, будет плохо. В последний раз окинув стены взглядом, он выходит, уводя невесту за собой. Может, не говорить ничего отцу – сродни предательству. Но Джалим был предан первым. Опять идти мимо этих домов – похоже на сон. Пыль в сухом воздухе, лучи солнца на крышах, редкие альфы, земля настолько твердая, что ее, наверное, и когтями не взрыть. Он уже забыл, насколько в лесу легче и приятней дышать. А уж про горы и говорить не стоит. Чтобы не дрогнуть, Джалим идет и считает шаги, не спуская глаз с Данки. Кажется – отвернется, и она пропадет. Когда до дома старосты остается всего ничего, проходящий мимо мужчина оборачивается, и по его лицу понятно – узнал. Сердце ухает вниз холодным угольком. От страха ладони покрываются потом, и Джалим ускоряет шаг почти до бега, а окрик, ударивший в спину, теряется в топоте. К одному голосу прибавляется второй. Данка запинается, но удерживается на ногах. Нет-нет-нет. Все выйдет. Все… За веревку, прикрепленную к маленькому, с две ладони, колоколу, хватается, будто висит над пропастью. Первый звон обрывается, но Джалим сцепляет пальцы и дергает. Глухой громкий звон проносится над крышами домов, проникая в каждое окно, дверь, щель и ухо. И когда затихает, возле дома старосты собираются почти все. Неожиданно думается: как долго в него не звонили? Наверное, целую вечность. Пропихнувшись сквозь толпу, возникает староста: выбеленные волосы, черные глаза – ничего не изменилось. Старый медведь ревет почти как зверь, чью кровь носит: – Джалим? Как. Ты. Посмел? Прежде, чем ропочущая толпа бурлящей волной нахлынет и накроет, подмяв под себя, Джалим выступает вперед и кричит: – Я хочу сказать слово! Взываю Ахме судить. Это парализует всех получше яда. Они могут осуждать, но лишить права, данного самим богом – не решится никто. Начавших суетиться людей староста останавливает взмахом руки – и цедит, будто зубы склеились смолой: – Говори. – Я обращаюсь к старому закону и беру то, что мое по праву. Замолкает, пропустив Данку, и не узнает ее голос. Низкий, будто эхо из глубины, и лишенный обычной плавности. Последнее слово падает каплей – и почти тонет в поднявшемся рокоте. Гневные лица, сжатые кулаки – они сливаются в одно. Если там и есть Зияд – Джалим не узнает его, даже поглядев в упор. На шее старосты взбухают вены, и он делает еще шаг. От нависающей опасности тяжело дышать. Староста не выдерживает, отчеканив: – Нет такого закона! Лжец! Ахме. За что ты так несправедлив? Дернувшись и поведя плечом, Джалим закрывает Данку собой, и только это дает силы выдержать жар чужого гнева. Пыль ложится на кожу тонкой пленкой. Почти отчаявшись и рассчитывая пути спасения, Джалим слышит тихий, но наполненный неземной силой голос жреца: – Есть. Твои слова приняты, дитя Ахме. Толпа образует вокруг сказавшего пустое пространство, но тот не спешит выходить, только едва заметно кивает, и этот кивок будто ветер рассеивает единую толпу на растерянных мужчин, расступившихся перед Джалимом. Он слышит шепот. Он слышит оскорбления. Но даже староста двигается в сторону, не в силах помешать. И они начинают подготовку. В первую очередь, Данка принимает знак омеги. Все время, пока кончик ножа выводит узоры, Джалим стоит рядом, успокаивая. В свое время он лишился этого и все еще помнит, насколько страшно - стоять вот так, без поддержки. Но Данка хорошо держится - Джалим не в первый раз замечает, что иногда она сильнее него. Конечно, Данка хотя бы заранее узнала, что ее ждет, выслушала слова утешения - и свыклась с мыслями о незнакомом ритуале. Однако это не мешает восхищаться ее смелостью. В день, когда Данка становится омегой, Джалим тоже проходит посвящение. В отличие от знака омеги, которым осеняют на виду у всех желающих, прямо на площади, будто в насмешку, хотя раньше, может, это был жест почета – со знаком альфы все по-другому. Были ли здесь другие второкровки-птицы до него? Джалим стоит, голый по пояс и босой. В храме темно, и быть здесь опять – как лезть в логово зверя, но руки совершенно не дрожат, когда подносят к губам нож с тонким лезвием. Джалим пошире открывает рот и помещает лезвие внутрь, не касаясь языка. Вдох-выдох. Над губой собирается пот. Опускает нож пониже – лезвие холодит подрагивающий язык – и единым движением ведет обратно. Боль заставляет горло судорожно сжаться, хотя лезвие едва царапает поверхность. Воткнув нож за стоящей на постаменте чашей, Джалим сцеживает в нее кровь со слюной, уже перепачкавшей подбородок. Во рту такой привкус – будто глотнул ком соли. Если бы на нем была рубаха – уже пропотела бы насквозь. Отстранившись и утерев рот тыльной стороной ладони, Джалим выпрямляется, и жрец, до этого молчаливо ожидавший, протягивает ему лист вячника, который тут же помещается на язык, приглушив боль, и начинает жидкостью из чаши рисовать у Джалима на лбу, щеках, вокруг глаз, медленно спускаясь к шее. Кровь схватывается корочкой, и кожа под ней начинает чесаться. Но он не замечает – грудь переполняет ликование. Закончив, жрец ищет что-то в его глазах и, наконец, говорит: – А теперь прими этот путь и пропусти его через себя. Белая ладонь ударяет в лоб так, что голова раскалывается от боли, а Джалим, ослепленный вспышкой, едва умудряется устоять на ногах, но через мгновение это все отступает – оставив только легкую усталость и побаливающий язык. Если бы он посмотрел на свое отражение сейчас – не увидел бы никаких узоров, только едва заметный тонкий вертикальный росчерк, идущий от верха лба прямо посередине, обычно скрывающийся под волосами и похожий на шрам от когтя. Дорога зверя. Из храма Джалим выходит задумчивый, не замечающий ничего, еще и яркий свет на пару мгновений лишает зрения, так что Зияд, вставший на его пути, оказывается неожиданностью. В груди холодеет – но Джалим только застывает, глядя прямо в чужое лицо. Поджидал, значит. И зачем, если все кончено? – Не стой на пути, – воспоминания о посвящении все еще плещутся раскаленной лавой в груди так, что страх быстро уходит, и Джалим позволяет себе хмыкнуть, когда заканчивает говорить. – Не скаль зубы – они есть и у мышки. И они тебя не спасут, – Зияд окидывает его взглядом, будто забыл, как выглядит это тело. Зато Джалим вспоминает – кровать, удар, свое спасение. И сжимает челюсть. – И кто же на тебя позарился? А может, ты врешь все? И твой омега – скалистая кошка? Насмехается. И нависает, медленно приближаясь, а голос понижается до угрожающего рычания, от которого по коже пробегают мурашки. Раньше бы Джалим опустил голову – но сейчас продолжает стоять. – Жрец считает иначе. Надолго ли это спасет? Надо провести церемонию как можно быстрее. Зияд невольно кидает взгляд на храм за спиной Джалима – и едва заметно видно, как расслабляются его мышцы. Драться здесь – плохая идея. – Не лезь в мои дела, отродье. И, пихнув плечом, идет мимо. Не оборачивается, но недобрый взгляд в спину ощущает кожей. Невысказанная угроза звучит в воздухе громче крика. Среди всего произошедшего разговор с отцом как-то теряется. Они не кричат – перебрасываются фразами. И впервые отец кажется немного чужим мужчиной. Теперь провал между ними вырастает еще шире, но этого не исправить – неповиновение Джалима и то, что он решился на испытание – раскололо землю между ними. Может, это и не плохо – все альфы должны стать независимее, чтобы привести в дом омегу. Выйти из-под родительской опеки. Джалим не знает точно, чего в отце больше – злости или гордости. Неуважение непростительно, но альфа в семье – большая радость. В итоге они просто расходятся, как вожаки разных стай – нечего делить. В будущем может стать лучше – но Джалим слишком долго уже живет настоящим, чтобы об этом думать. Когда Джалим сам готовился к тому, чтобы стать мужем, он и не знал, сколько всего ложится на плечи альфы – из этого кошмара запомнилось только омовение. А ведь они еще праздновали скромно, учитывая, что родственников «омеги» не будет – для чужих пришлось соврать, что Данка сирота. Вообще врать пришлось очень много – и как язык не отвалился, Ахме. А еще – к омовению «будущего омеги» Джалим не допустил никого. Это было не так, как привыкли все, но правил, что странно, не нарушало. Однако – если слуги не исполняют ритуал, должен муж. Когда они оказываются в жаркой купальне, влажный воздух которой наполнился сладким дымом курительных палочек, в глазах темнеет, и Джалим хватается за стену, пропуская вперед Данку. Воспоминания вспыхивают огнем, чтобы потухнуть, оставив только холод под сердцем. Видя, что Данка медлит, он отворачивается спиной и говорит: – Я не буду смотреть – сделай все сама. Я бы вышел, но не могу. Не потому, что это под запретом – сейчас он имеет право. Просто боится напугать. Или слишком напуган сам? Слышится шелест одежды и смешок. – Ты мой жених – что в этом такого? Взрослый мужчина, а ведешь себя, как мальчик, который женщины не видел. Да разве она еще не поняла? Или по привычке. Лицо начинает гореть – может, от пара, исходящего от чана? Джалим прикладывает руки к щекам и понимает, что это смущение. Пальцы нервно подрагивают. Не удержавшись, Джалим быстро оглядывается через плечо – фигура с округлыми контурами стоит, расправив спину, и волосы рассыпаются на плечах и шее. Данка поворачивает голову, и он, вздрогнув, утыкается в стену. – Не видел. Удивленное хмыканье. В повисшем молчании слышится всплеск воды. Становится жарко, и Джалим оттягивает воротник. – У нас же одни мужчины. Да и нельзя видеть чужих. Поэтому я… – прерывается. – Там стоит кисточка. Она нужна, чтобы… Мысли путаются, будто разбухая и размягчаясь от жара и волнения, перекатывающегося под кожей. Переплетаются, как стебли в венке. Данка тихо смеется, и Джалиму кажется, будто его уши обдает кипятком. – Зачем объясняешь – сделай сам. Разве ты здесь не для этого? – где-то ниже пупка скручивается мягкий, как воск, комок, и пульсирует, заставляя кровь отхлынуть вниз. – А я расскажу тебе сказку. «Как ребенка, – думает Джалим, но не поворачивается, – уговаривает, будто маленького мальчика». Стирает пот пальцами со лба. – Я не могу касаться тебя до свадьбы, – дыхание сипнет и надламывается от волнения. Кровь в ушах шумит так сильно, что ответ различить трудно. – Кто говорит о том, чтобы касаться? Есть же кисточка, – слышно, как вода переливается через край и выплескивается на пол. – Повернись, Джалим. Почему она меня не боится? Поворачивается и медленно, давая передумать, приближается. Данка убирает мокрые волосы со спины, оставив пару прилипших волосинок, и садится ровно, выпрямив спину. Вода колыхается в районе пупка, обтекая тело, и из-за спины не видно ничего, кроме невнятных очертаний и убегающих вниз к копчику позвонков. Джалим опускается перед ней на колени и понимает, что они давно подрагивают. Миска со смесью оказывается чуть влажной. Он берет в руки кисточку и, зачерпнув, с трепетом разглядывает гладкую кожу, россыпь родинок, плавный изгиб талии – а потом делает неуверенный мазок. Данка вздрагивает от неожиданности, но вида не подает. Во рту пересыхает. Сглотнув, Джалим ведет кисточкой вниз, вдоль позвоночника и, чтобы отвлечься от странного чувства в груди, выдает: – И где моя сказка? Кисточка рисует волны, гладкие и плавные, как мокрые волосы, переброшенные Данкой на грудь. – Ну хорошо, слушай. Одна птица вила гнездо, чтобы отложить яйца. И когда оно было почти готово, ветер сломал ветку, и гнездо упало. У птицы не было времени делать новое, и она отложила яйца в покинутом кем-то гнезде, в котором уже лежало одно яйцо. Кисточка щекочет ребра. Одно, второе. Джалиму внезапно хочется прикоснуться к коже рукой и проверить, правда ли она такая мягкая. А лучше – прижаться чуть ниже шеи губами. Ахме! Пару раз моргает. – Она растила птенцов на равных, но чужой вскоре понял, что он другой. И когда все птенцы учились летать – он не мог. Страх сковал его – страх и мысли о том, что он никогда не сможет так же из-за своей крови, своих родителей. Что он хуже. Голос – как молитва или колыбельная. Мазки поднимаются к плечам. Джалиму кажется, будто он в трансе или во сне – сквозь пелену пара и благовоний проступает только льющаяся рекой сказка и кисть, скользящая легко, будто крылья. – Но однажды все птенцы покинули гнездо, а их мать улетела на охоту и не вернулась. Птенец из чужого яйца остался один. Он ждал долго – как волк, подкрадывающийся к добыче, или святой, ищущий бога. Но однажды голод стал невыносимым. И он прыгнул вниз, расправил крылья и взлетел в самое небо, высоко-высоко, куда никогда не долетали его сводные сестры и братья и даже птица, воспитавшая его. Движение руки замедляется, а пульсация по всему телу становится чаще. Завершив последнюю линию, Джалим выдыхает: – Почему? – Потому что птенец боялся взлететь, думая, что другой – значит хуже. Но он оказался орлом, а его братья и сестры – сороками. Смех виснет в воздухе застывшей смолой. Данка встает, и вода, схлынув, стекает с нее струями и брызжет в стороны каплями. Джалим невольно жмурит глаза, но слышит окончание сказки, и оно отпечатывается где-то внутри: – Ты не узнаешь, хорошо ли летаешь, пока не расправишь крылья.