Невеста лебедя

И вот он опять на своей свадьбе – только в этот раз по другую сторону. Лица Данки почти не видно – Джалим сам облачил ее в ритуальный наряд, обвязав вокруг талии красный пояс и поплотнее обмотав голову куфией. Наверное, другие посмеиваются за его спиной – но имеет ли это значение? Если бы Джалим только мог облегчить долю своей омеги… Но традиции, Ахме их побери! Данка старается не вертеть головой. Видно, как часто подрагивают длинные ресницы, как плотно сжимаются губы, растянувшись и превратившись в сплошную линию. Когда жрец обвязывает их запястья нитью, недостаточно плотно, чтобы руки соприкоснулись, Джалим незаметно гладит девичью ладонь пальцами. Данка не сильно меняется в лице, но ее глаза, до этого застывшие, признательно теплеют. Жрец начинает зачитывать клятву. От волнения у Джалима сушит горло, а руки мелко дрожат. Наверное, его дрожь передается Данке, и теперь уже она успокаивающе проводит подушечками пальцев по коже. – Ахме, опусти свой взгляд и благослови детей, решивших связать свои жизни. Голос жреца будто вырывает из состояния, близкого к исступлению, и Джалим задирает голову. Небо сегодня темно-синее, будто перед грозой, с тонкими волнистыми облаками. Правда ли Ахме внимает чьим-то просьбам или давно всех покинул? Джалим мотает головой. В нем слишком много сомнения, которого не должно быть. – Скажи свое слово, названный омегой. Данка, которая уже знает о том, как все проходит, размыкает губы: – Я пойду за Джалимом и покорно приму его путь. Услышь, Ахме. Все-таки уметь так менять голос – вот настоящая магия. А еще говорить, не дрогнув. Джалим переполняется гордостью и восхищением. Тем временем приходит его очередь – и жрец взывает к «достойному зваться альфой». Джалим вдыхает, и воздух проносится вниз по горлу: – Я поведу Данку за собой и не сверну со своего пути. Позволь, Ахме. И дай сил. Со стороны быть альфой кажется простым – но нести ответственность за чужую жизнь не только волнительно, а еще и очень тяжело. Один неправильный шаг – рухнут оба. Джалим теперь не имеет права на ошибку или сомнения – не может проиграть. Он защитит Данку любой ценой. Их руки, связанные нитью, взметаются в воздух одновременно, будто уже успели срастись. Жрец возносит свои, перекрестив запястья и плавно качнув ладонями, словно крыльями. Красная нить вспыхивает желтым и осыпается пеплом, который уносит ветер. Джалим завороженно смотрит, как начинает сиять знак омеги на руке Данки, и ему кажется, что земля под ногами гудит. Жрец еще раз ведет пальцами по воздуху – и их голоса сливаются в один, когда выкрикивают: – Клянусь! Джалим не может видеть этого, но знает – теперь и его росчерк на лбу тоже светится, медленно затухая. Ахме связал их двоих – отныне и навеки, а что может быть в дороге лучше, чем хороший спутник? Даже если это дорога жизни. Особенно если это дорога жизни. Празднование очень скромное – кроме наны, отца и других родственников – только жрец. Зная, что Данка стоит и ждет окончания «гулянья», Джалим не может веселиться – порывается обернуться и поискать свою омегу глазами. Поэтому подошедшего жреца замечает не сразу. – Когда готовить ритуал? Вздрагивает, сразу понимая – и будто возвращается в те времена, когда сам еле стоял, ожидая конца, и подслушивал чужой разговор. По спине чертит дорожку капля пота. Жрец ждет, придерживая бокал с вином белыми пальцами. Джалим выдыхает носом – воздух обжигает кожу – и отвечает: – Нет нужды думать об этом сейчас. И вообще когда-либо, пока Данка сама не захочет. Во взгляде жреца читается неодобрение, но Джалим не обращает внимания – он считает мгновения. Быстрее бы с этими традициями и ритуалами было покончено. Когда даже отец с наной уходят, Джалим мигом оказывается возле Данки. Воздух мутный от не рассеявшегося дыма курительных смесей, на столе остатки еды, а само помещение погружено в полумрак, только огонь свечей колышется красными лентами. Не думая больше о последствиях, Джалим подхватывает слабо улыбнувшуюся Данку на руки. Она не сопротивляется – обмякает, только осторожно схватившись руками за ткань рубашки и опустив голову на грудь. От дыхания, почти не ощутимого сквозь одежду, по коже пробегают мурашки. Джалим заглушает укол боли и раздражения за глупые условности. Сейчас не время. Он стал альфой – а значит, может попытаться все изменить. Бережно придерживая Данку и медленно переставляя ноги, Джалим устремляется вглубь коридора. У двери ему приходится осторожно опустить Данку на пол, продолжая придерживать, пока она не восстановит равновесие. Хотелось бы опустить ее прямо на кровать – но Джалим не может переступить границу, физически ощущая запрет, возведенный Ахме. Заглянув в усталые, но все еще притягательные глаза с трепетом и сожалением, он шепчет: – Прости, я не могу остаться с тобой сегодня, – хочет коснуться плеча, но отдергивает руку, хотя видит – она бы не стала отстраняться, – но приду завтра. Отдохни – здесь ты в безопасности. Данка согласно кивает, исчезая за дверью, но по ее лицу Джалим понимает, что ему придется ответить на десять тысяч новых вопросов. От усталости и напряжения голова гудит, однако все это постепенно уходит: Джалим – полноправный обладатель знака. И хотя староста и жрецы тоже зададут новые вопросы помимо тех, на которые он уже ответил – даже Зияду до него с Данкой не добраться. Достигнув кровати, он позволяет себе рухнуть в нее, так и не раздевшись. Следующий день проходит в уютной суете. Джалим делает настойки из трав и кореньев, выписывает рецепты, после обеда учит Данку читать. Но чем сильнее солнце клонится к горизонту, заставляя небо темнеть, тем чаще он возвращается мыслями к постели, которую надо разделить с омегой, чтобы закрепить связь. Раз он отказался от ритуала жреца… это единственный способ, иначе знак омеги пропадет. Поэтому, когда уже глубоким вечером Джалим застывает напротив двери, то едва может стоять на месте, не топчась и не дергаясь. Покусывает губы, но все-таки скребется в дверь. Тишина – и слышится шорох, а потом поворачивается ручка. Данка отступает, позволяя ему войти. Внутри только две свечи возле кровати – она зажгла их сама? Сквозь плотно сомкнутые шторы не пробивается даже лунный свет. Джалим проходит внутрь и тут же вжимается спиной в захлопнувшуюся дверь. Пальцы нервно подрагивают. Тряхнув головой и отбросив со лба волосы, Данка спрашивает: – В чем дело? – Я просто… – нет, он не должен выказывать такую слабость. Теперь он альфа, а трясется, как заяц. – Ничего, все в порядке. Дойдя до кровати, они одновременно замирают: Данка, плавно остановившись, а он, будто оцепенев. Как сложно сбросить оковы! Теперь, когда Джалим может коснуться ее, руки будто отсохли. Сделав над собой усилие, проводит вспотевшими ладонями вниз от плеч, остановив на талии. Их общее дыхание, смешавшись, вязнет в воздухе, когда Джалим, качнувшись вперед, прижимается к ее лбу собственным. Не совсем представляет, как дальше. Тем более, она женщина, а Джалим… Вдох-выдох. Рука почти сама собой взлетает и бережно приподнимает голову Данки, огладив пальцами подбородок. Мурашки собираются на спине, чтобы перескочить вперед, к животу. Джалим чувствует, как кровь в ушах шумит, усиливаясь до рокота. Он неотрывно смотрит в блестящие глаза в поисках страха или отвращения, но не находит. Влажные приоткрытые губы притягивают взгляд. Джалим наклоняется ближе, будто змея по мановению дудки и – сам не заметив, как – касается губ. Это обжигает. Это напрочь сносит голову. Он мягко прижимается сильнее, чувствуя, как Данка поддается ему, двигаясь навстречу. Кажется, будто держит в руках живой огонь. Они целуются, не напирая, а плавно качаясь навстречу друг другу. Медленные влажные прикосновения. Спустя пару мгновений Джалим, будто решившись, касается края губы языком – и чувствует, как внутри Данки вибрирует смех. Наконец, он отстраняется – и опять ловит взгляд, такой же мутный, как собственный. Спрашивает: – Ты уверена? Потому что все еще не может поверить: это трепещущее тепло в груди – его. И это красивое сильное создание, которое Джалим видел лишь в мечтах – тоже. Данка улыбается, тряхнув головой, и ее губы блестят, порождая внутри странное волнение. – Ты еще сомневаешься? Внезапно изловчившись, она обвивает его ногами и тянет на себя, сомкнув руки вокруг спины. Джалим не успевает вскрикнуть – и они уже падают на тотчас же примятую простынь. Джалим утыкается в горячую шею носом – и от тонкого травянистого запаха сердце начинает стучать быстрее и быстрее. Так, что он почти не вздрагивает, когда Данка запускает пальцы в его волосы и осторожно ведет самыми кончиками, а потом смеется и ерзает, когда его дыхание щекочет шею. Даже жаль двигаться. Джалим приподнимается, оставив на коже влажный след. Опершись ладонями о кровать, нависает над Данкой, расслабленно раскинувшей руки и ноги. Долго смотрит в искрящиеся глаза. – Я люблю тебя. Данка протягивает руки, чтобы притянуть Джалима поближе за шею и, будто эхо, повторить его слова, прежде чем расстояние между ними сократится. Шепчет признание почти ему в губы, обдав жаром. Джалим жмурится и начинает суетливо водить руками по плечам, животу, груди, понемногу освобождая Данку от одежды. Когда касается кожи – в темноте под веками вспыхивают красные волны. Пройдясь пальцами по талии, Джалим подхватывает край рубахи и плавно тянет вверх, сбивчиво бормоча в перерывах между поцелуями: – Я сказал... не проводить ритуал… для ребенка… пока ты не захочешь. Дыхание не выравнивается, как ни пытайся. Данка фыркает: – Ты знаешь, женщинам не нужно никаких ритуалов. Достаточно провести ночь с мужчиной. Рука Джалима замирает. Он широко распахивает глаза. Ну конечно! Дурак! Опять смотрят друг на друга, тяжело дыша. Наконец, Джалим неуверенно тянет: – Может, тогда не стоит, ведь… Отворачивает голову, но Данка прикладывает ладонь к щеке и поворачивает обратно. Смотрит совершенно серьезно, даже немного жестко. – Я пошла за тобой. Приняла твою веру. Стала твоей женой. И ты думаешь, я не пожелаю носить твоего ребенка? – а продолжает уже мягче: – Не сомневайся во мне никогда, пожалуйста. – Хорошо. В груди распаляется тепло. Ничего не существует – кроме чужих глаз и губ, сложившихся в улыбку. Джалим скользит пальцами вниз – и их горячие тела переплетаются, словно одно целое, будто на мгновение – и длиною в одну догоревшую свечу. Несколько дней – будто одна длинная ночь. В свободное время Джалим еще внимательнее изучает травы. Теперь он наконец-то может посвятить себя тому, что любит – староста согласился на его предложение работать травником для людей. Значит, он сможет заработать на собственный дом. Горячий очаг, уют, Данка – что еще нужно для счастья? Пока он готовил настойки и сушил травы, Данка помогала нане. И они могли постоянно переговариваться, не думая больше об опасности. – А эта сказка, – спрашивает он как то, – про орла. Ее в твоем народе детям на ночь рассказывают? Данка, помешивающая кашу, не отрываясь от занятия, говорит: – Это я ее придумала, – и, заметив его удивление, добавляет: – я люблю придумывать сказки. Помнится, сядем кругом, все затихнут — только огонь трещит — и я начинаю. Люблю сказки. Как будет прекрасно рассказать их нашим детям! Джалим вздрагивает, пролив жидкость на стол, и незаметно стирает ее рукавом. И чувствует печаль – ей, так мастерски обращающейся со словом, не дано пение. Может, Данка лукавит? Она ведь смогла звучать, как мужчина. Джалим как раз задумчиво поглядывает на солнечный зайчик на щеке, когда Данка, повернувшись, дергается. – Джалим! Окно! Он оказывается рядом в пару прыжков, чтобы увидеть пустой двор и свет, падающий квадратом. Открывает, высунув голову. Прохладный ветер, коснувшийся лица – единственное, что он обнаруживает. Джалим закрывает окно и поворачивается обратно. Данка стоит, скрестив на груди руки. Она похожа на статую – не дрожит, только напряжена. Поймав его взгляд, говорит почти спокойно: – Кто-то заглядывал сюда. Я увидела только тень. Джалим сжимает челюсти. Зияд, чтоб его Ахме покарал. Кулаки сами собой сжимаются до боли. – Все в порядке. Я защищу тебя. Говорит, а в груди холодит от сомнения и дурного предчувствия. Данка стоит в своем платье до пола, и ее волосы покрыты только платком на плечах, закрывающим самые кончики. Все в порядке, ведь дома многие омеги ходят даже в рубахах со штанами без куфий. Только вот Данка – девушка. И проклятый самим Ахме чужак это точно увидел.

***

Джалим велел Данке не открывать дверь и не выходить из комнаты некоторое время, но толку дуть на сбежавшее молоко – будущего это не изменило. Так что, когда на пороге оказался служка старосты с приглашением на обсуждение «вопроса», Джалим был внутренне готов – но все равно позволил себе захлопнуть дверь сильнее, чем следовало. И вот, он стоит в круге – спустя столько времени. Все те же люди, сомкнувшиеся кольцом, та же твердая земля и хмурое лицо старосты – но как все успело измениться. Джалим больше не обязан преклонять колени – и стоит, распрямив плечи и не дрожа. Не отводит взгляда, как раньше, и впервые замечает, что кроме строгости в глазах плещется усталость. А в глазах Зияда – только ярость и превосходство. Это он подослал чужака, конечно. Может, даже Кунту, хотя сомнительно, что старый пес согласился бы гонять себя по пустякам, да и Зияд – не его хозяин. Подняв левую руку и подождав, пока толпа замолкнет, староста начинает говорить: – Почтенный сын Ахме Зияд выразил протест. Повтори свои слова, альфа, чтобы мы могли рассудить их. Зияд задирает подбородок, прищурившись, и восклицает: – Омега Джалима – не мужчина! Из толпы доносятся сперва редкие и тихие, а потом уже становящиеся громче, смешки. Староста опять поднимает руку – в этот раз требуется больше времени. Лицо Зияда трогает раздражение, заставив дернуть верхней губой, чуть обнажив зубы. – При таком вздорном заявлении следовало бы проявить уважение к сыну Ахме Джалиму, – говорит староста. Зияд машет рукой. – Вздорном? Но у меня есть доказательства, – и, выхватив из толпы тонкую дрожащую фигурку, толкает ее перед собой, – говори, Виса. Дрожащий парнишка такой знакомый, что Джалим невольно приглядывается. Острый, кривой нос, глаза птицы, суетливые, но какие-то неживые. Джалим прищуривается и осознание заставляет дрогнуть: цепкие глаза, а нос был ровным, он еще так долго сомневался, прежде чем принести Джалиму щипявку. Ахме… что с ним сталось? Только усилием воли удается не сгорбить плечи. – Я проходил мимо и увидел в окно, – Виса говорит слишком тихо и смотрит в землю, только глаза туда-сюда бегают, – этот омега… у него неправильные выпуклости на груди, как у коз, а еще лицо странное. Последние слова заглушают выкрики людей: – Бред! – Кто поверит словам омеги? Но староста, сплюнув на землю, с сожалением качает головой – и дает знак жрецу, который уводит оглядывающуюся Данку в храм – закон обязует проверить слова альфы. Мгновения, пока они ждут, Джалим стоит и смотрит прямо в глаза Зияда, и они стоят, будто волк напротив волка, а в груди словно раздувается шар, мешая дышать. Когда раздается звук шагов, оборачиваются не сразу – никто не желает первым отвести взгляд. В итоге отворачиваются оба, но Джалим с потаенным самодовольством замечает, что делает это на мгновение позже – Зияд сегодня очень нервный. Жрец возвращается без Данки, заставив затаить дыхание на мгновение, и выглядит очень озадаченным. Не дав никому сказать ни слова, не совсем уверенно говорит: – Осмотренный омега – девушка, – Джалим с удивлением понимает, что голос жреца звучит восторженно. И тут – будто мир раскалывается на части. Толпа разражается выкриками, шумом, топотом, начинает напирать – и Джалим ужасается. Если они хлынут к храму, то легко прорвутся внутрь! Невольно дергается, но только выставляет вперед левое плечо. Староста поднимает руку, но толку нет – кольцо разрывается на части, то сужаясь, то расширяясь. Зияд подначивает, только остальные точно не слышат – в таком-то шуме. Но общего помешательства достаточно, чтобы шум возрастал. Джалим порывается к храму, и жрец останавливает его, сжав плечо. В этот момент староста не выдерживает: – Тихо! Рев заставляет оглохнуть, и на толпу падает тишина. Джалим даже резко выдыхает, когда какая-то птица в небе издает краткий крик. Медленно, один за другим, все взгляды поворачиваются в его сторону: испуганные, насмешливые, удивленные, злые, неверящие. Держать спину все сложнее. Отдышавшись, староста поворачивается – и его взгляд устремляется последним, самый тяжелый: – Скажи, сын Ахме, это правда? Джалим сглатывает. Врать нет смысла. Пара шагов – и он опять в самом центре кольца. – Да. Я привел Данку из-за гор, и у народа, живущего там, есть женщины. С каждым словом утихший ропот опять усиливается, и в нем различается ликование Зияда. Столкнувшись с ним взглядом, Джалим незаметно приподнимает ладонью волосы, закрывшие знак, чтобы тут же опустить. Уголок губы дергается, как у готового оскалиться зверя. Зияд морщит нос. Оскорбление, на которое не способен омега. Это рождает в груди едва заметную легкость. Тем временем старосте приходится еще раз рявкнуть. – Замолчали все! – выдыхает он уже тише. Проходится рукой по лбу и половине лица. – Поступок Джалима не нарушает закон, – тихое бурчание, – повторяю. Это не противно Ахме. Омегой может быть кто угодно. Зияд подскакивает к старосте и начинает что-то бурно шептать, бросая кипящие злостью взгляды. Джалим не пытается прислушиваться – ясно, что ничего хорошего не услышит. В один момент староста прерывает его коротким взмахом: – Зияд, я сказал свое слово и не потерплю больше обсуждения этого вопроса. Все свободны, – твердо и по имени, значит, староста предельно серьезен. Зияд собирается возразить – но только молча сцепляет челюсти. А староста незаметно подзывает Джалима и, дождавшись, когда все разойдутся, зовет за собой. В темном помещении, заменявшем старосте кабинет, они присаживаются друг напротив друга. Помолчав, староста начинает рассказывать, что все чаще рождаются дети, не восприимчивые к ритуалу, а омеги умирают, так и не родив или родив больного ребенка, что их народ вымирает. А потом просит все подробно рассказать. Предлагает взаимную выгоду, но Джалим решается только на обещание «подумать». Запирая за ним дверь, староста напоследок говорит: – Возможно, это наше спасение. Внезапно Джалим понимает, что однажды оказавшись в центре событий, уже никогда не станет тем «незаметным, никому ненужным щенком». После протеста Зияда и открывшейся правды староста решил, что омега Джалима в опасности – слишком многие могут захотеть нарушить правила ради любопытства и корысти. Данка перестала выходить даже из комнаты, но старосте и это показалось недостаточным, так что он определил Кунту охранять «редкую омегу». Джалим понимал – не ради него, а ради тех знаний, которые он мог бы дать. Но отказываться – глупо. Что забавно и вместе с тем – достойно уважения, Кунта воспринял все легко: «Неисповедим Ахме – теперь ты держишь мой ошейник, господин». Не особо доверяя Кунте, Джалим и сам не покидает дома, но не перестает делать настойки и снадобья. Любимое дело приносит умиротворяющее спокойствие, почти как лес. Если бы не Данка – кинулся бы туда тотчас же. Но она – красивее самых редких цветов и прекраснее птичьих песен. Он ни за что ее не потеряет. От нервного напряжения на скамье – как на иголках, поэтому, когда приходит заказ от Зияда, Джалим едва сохраняет лицо. Конечно, тот приходит не сам – присылает постоянно горбившегося Вису. От жалости колет в груди, но Джалим заставляет себя усмирить порыв помочь ему. Бесполезно. Пробормотав что-то по поводу «снадобья для мяса», Виса исчезает, оставив в воздухе тяжелое ощущение безнадежности. Потерянный мальчишка. Джалим качает головой – и чего это Зияду понадобилось? Нет уж, он сделает все идеально и сто раз перепроверит, так что мясо пролежит лето и не испортится! Ну, пару восходов солнца точно. Забирать опять приходит Виса – а на следующий день Джалима будит служка старосты с вестью о том, что его снова вызывают на «личный разговор». Рубаха сразу же взмокает, как только Джалим ее натягивает. Приходится менять, злобно кинув снятую на пол и тут же виновато улыбнувшись проснувшейся Данке. «Все в порядке, милая». Лишь бы слова обратились правдой. У дома вместо Кунты стоит какой-то совсем молоденький охотник и в ответ на вопросительный взгляд запыхавшегося Джалима пожимает плечами. Значит, Кунта тоже приглашен на разговор? В кабинете старосты темно даже утром. Красноватые стены, стол на толстых ножках с растительным узором у самого верха. Староста сидит, подперев щеку мозолистой ладонью. Проскользнув в проход, Джалим едва не ругается – Зияд стоит, привалившись одним боком к стене, и в чем-то разъяренно убеждает старосту – уже, видимо, долго. Джалим ищет взглядом Кунту, но тот как специально прикрыл глаза – словно дремлет, хитрец. Заметив Джалима, староста кивает и просит Зияда повторить. – Он испортил мне снадобье! Мясо протухло, оно все в червях, мерзость, теперь придется идти на охоту, а мой омега сидит голодный! И ему сойдет с рук, этому… Джалим со злостью впивается взглядом в стол. Новый омега – и когда успел? Еще и врет нагло – голова Зияда вроде как дрожит от гнева, но губы то и дело дрожат, почти складываясь в самодовольную улыбку. Чтоб Зияд так переживал из-за кого-то, ха! Староста останавливает поток обвинений и тяжело смотрит на Джалима: – Что скажешь? – Это ложь, – на выдохе, обжигая губы, – я не выходил из дома, так что не мог добыть ядовитые растения. А от неправильно смешанного снадобья ничего не будет – мясо бы протухло, когда подошел бы срок, но не за одну ночь! И уж тем более без червей, что за бред? Джалим бросает взгляд на Кунту, но тот только разводит руками. – Я видел испорченное мясо, – в голосе старосты – сталь, – и у Зияда есть свидетель. Если это правда, тебе лучше сознаться. Брови удивленно вздымаются сами собой. Джалим только сейчас замечает забившегося в угол Вису. Опять он. Паренек встает и начинает сбивчиво говорить, как видел Джалима, рвущего ядовитый цветок у леса. Дело дрянь. Ахме, почему никто не хочет просто оставить его в покое и дать насладиться жизнью? Дав тому закончить, Джалим медленно отвечает: – Почему ты всегда оказываешься в нужном месте, а? – молчание. – Виса, подними голову и посмотри мне в глаза. Зияд начинает протестовать, но замолкает. Пара мгновений – и, подрагивая, омега сперва показывает лицо, а потом в Джалима смотрят поблекшие влажные глаза. – Виса, ты ведь врешь? Не отвечай, – говорить спокойным тихим голосом – не так и легко, – я тебя не виню, но посмотри, чем для тебя это уже обернулось. Когда я видел тебя в последний раз, нос был ровным. Позади дергается Зияд: – Остановите это! – Он имеет право, – староста спокоен, как медведь. Видно, насколько расширились зрачки Висы. Его губы дрожат. – Скажи правду. Скажи, и я найму тебя. Ты будешь в безопасности. Что за глупости он говорит? Пустить шпиона внутрь? Но что делать еще? Слышно, что теперь уже староста пытается возразить, когда Виса внезапно сильно вздрагивает и кричит: – Это правда. Правда! Я не видел Джалима, я просто… просто… – плечи мелко трясутся, но Джалим видит только, как раздуваются ноздри окаменевшего от негодования Зияда. Староста ударяет ладонью по столу, заставив всех встрепенуться и прервав бормотание Висы. – Отчего я должен верить сейчас? Джалим набирает в легкие побольше воздуха, но его внезапно перебивает Кунта, будто проснувшийся от долгого сна. Медленно и с важным видом пройдя вперед и усмехнувшись, он тянет: – Мальчишка прав. Я был у дома господина все время – он не отлучался, как и все остальные, не считая хозяина дома. Зато сын Ахме Зияд, по словам лавочника, спрашивал о червенице. Староста не дает Зияду начать оправдываться – два свидетеля уже слишком много, когда один из них – альфа. Потерев пальцами переносицу, он говорит: – Мне хотелось этого избежать – но не выйдет. Каждый должен приносить пользу, Зияд. Порча пищи – грех, достойный наказания. Ты лишаешься почета зваться охотником. Гнев, отразившийся на лице Зияда настолько силен, что Джалим невольно закрывает собой сжавшегося Вису. Но ничего не случается – староста поднимается из-за стола, показавшись внезапно раза в два больше, чем обычно, и внутри его груди все вибрирует от рычания. – Возможно, когда-то ты станешь достойным снова. Вон! Воздух, как перед грозой. Потемневший взгляд Зияда скачет по комнате. Его всего трясет, кулаки так сильно сжаты – будто кожа вот-вот начнет лопаться. Но, несмотря на всю обжигающую ненависть – Джалим никогда еще не видел такое опустошенное лицо. Взглянув прямо на Джалима, да так, что пробирает, Зияд хлопает дверью, и от этого удара все вокруг сотрясается. Только когда звук шагов перестает прорываться сквозь дерево, староста выдыхает и бормочет пожелание «быть осторожным». Из разряда тех, которые не повторяют, если попросить. Джалим всегда думал, что такая победа сделает его счастливым, но она оставляет только дыру на месте сердца. Никакого удовольствия, только тупая головная боль. Кунта молчит всю дорогу обратно, но, когда Джалим все-таки спрашивает, почему старый пес молчал до последнего, хотя мог подтвердить его невиновность, Кунта хмыкает: – Потому что, – смотрит насмешливыми и умными глазами, – я хотел посмотреть, способен ли господин справиться сам. Это выводит из себя – но внутренне Джалим понимает, что Кунта прав. Так или иначе, после произошедшего начинает казаться, что все – Зияд теперь успокоится, если хочет опять стать охотником хоть когда-то. Джалим слишком поздно понимает – он очень плохо знает Зияда.