Невеста лебедя

После случившегося с Зиядом Джалим почувствовал себя, как после бури – спокойствие и то, как следы разрушений начинают исчезать. Даже думал отослать Кунту – но как-то не решался. Все равно с ним спокойнее. Оставлять в доме Вису было бы слишком рискованно, так что парень ночевал в пристройке в ожидании родственников наны из соседнего селения. Все равно там ему будет безопаснее, и шпионить не сможет. В любом случае – стоило всему поутихнуть, как Джалим сорвался в лес. На самом деле он уже давно хотел кое-что попробовать. Деревья встречают мягким шелестом, льющимся в уши, и холодной травой под ногами. Сжав и разжав пальцы ног несколько раз, Джалим движется вглубь и вбок. Идет, прикрыв глаза и улыбаясь прорывающемуся из-под ресниц приглушенному свету. Проходя мимо сосны, срывает пару иголок и вдыхает свежий хвойный запах. Как много времени прошло – а он все еще чувствует себя в лесу спокойно – как дома, у очага. Ни шорохи в кустах и треск веток под звериными лапами, ни внезапно взлетевшие птицы – ничто не заставляет вздрогнуть. Так, будто в полусне, Джалим выходит из леса на ровную поверхность подальше от людей. Здесь его никто не должен увидеть – дорога далеко, селение перегораживают деревья, хотя совсем далеко он не ушел. Джалим снимает все, оставшись в одних штанах – взял запасные, а то без них как-то неуютно. Аккуратно сложив одежду, садится прямо на землю, отодвинув ногой камни. Закрывает глаза. Звуки, будто сдерживаемые плотиной, брызжут со всех сторон. Стрекот жуков, хлопающие крылья, чириканье, тихие шаги пробирающихся совсем рядом зверей, чьи тени он иногда замечал по пути сюда, шелест пробирающегося сквозь листья ветра и качающихся ветвей. На мгновение кажется: слышно, как где-то далеко плещется ручей и даже – как пробиваются сквозь землю молодые ростки. Джалим пытается сохранить это состояние, углубить его, не давая мыслям вспыхивать в сознании. Пару мгновений они еще пытаются цепляться за самый край, но наконец в голове воцаряется пустота. И Джалим начинает звать. Это не похоже на то, как обычно зовут голосом. Джалим просто устремляется внутрь, со всем своим рвением, желанием, силой. Чувствует каждую часть тела, кровь, бегущую по венам и распаляющую жаром, стук сердца, пульсирующий в висках, дергающиеся под веками глаза. Даже сквозь сомкнутые веки чувствует, как облака то наплывают на солнце, то ускользают прочь. Он представляет, будто вокруг – темнота, и устремляется в самое ее сердце, туда, где слабо мерцает огонек. Прорывается сквозь клочья черного плотного тумана. Представляет себя то стрелой, то камнем. Кожа начинает покрываться потом, от макушки до пяток, но Джалим не открывает глаза, хотя невообразимо хочется. Собирает все свои чувства, сжав, и напряженно взывает. Ну же! Где бы ты ни спал внутри, зверь, проснись! Капля пота стекает со лба, и пронесшийся мимо ветер холодит щеки. Джалим делает глубокий вдох – и, хотя, вроде бы, достиг предела, «ныряет» глубже. На глаза начинает давить, как на большой глубине – как-то он ходил купаться на озеро, но это и близко не сравнимо – потом закладывает уши. Сцепив зубы, Джалим старается удержаться. Близко. Еще ближе. Ну! Будто ломит кости, выворачивая из суставов. Пот затекает за пояс. Уже чувствуя, как зверь рвется из глубины сознания, заставляя в груди теплеть, и как тело меняется, Джалим слышит громкий крик. Вздрагивает, пытаясь не потерять концентрацию, но глаза невольно распахиваются, тотчас ослепленные солнцем. Успевает заметить, как пробившиеся на руках перья истончаются до прозрачности и тают. Внутри будто вырастает стена, и Джалим устало опускает плечи, тяжело дыша. Он почти смог – но зверь опять уснул, свернувшись клубком, так далеко, что не достучаться. Вытерев слезящиеся глаза и натянув обратно рубашку, что тут же промокает насквозь, разминает ноги. Сознание возвращается медленно, по частям, отодвигая звуки леса на второй план, и тут Джалим застывает. Да, крик оторвал его от превращения. Но он ведь находится совсем близко к селению. Кто кричал? Опять прошибает потом – теперь от страха. Уже не медля, Джалим подскакивает и быстрым шагом несется обратно. Еще не подходит к дому, а в глазах темнеет от плохого предчувствия. Буквально заставляя себя делать каждый шаг, Джалим подходит все ближе. Издалека замечает толпу. Не такую, как обычно на ритуалах принятия знака: эта толпа испуганно колышется, все то разбредаются, то жмутся друг к другу, как котята. Сердце тревожно замирает, но Джалим расталкивает зевак, прорываясь мимо чужих тел. Понимает, на что они смотрят, и от этого горло стягивает петлей. Он узнает лежащего. Заметив его, толпа шарахается назад – сперва некоторые, а потом и все остальные отступают. Джалим останавливается над скрючившейся фигурой, а потом резко опускается на корточки, шаря руками по груди. Красное пятно стремительно расплывается, запачкав пальцы теплой жидкостью. Неужели? Джалим собирается тронуть лежащего за плечо, но тот открывает глаза, закашлявшись. – Кунта, ты жив! Кто-нибудь, принесите мне мою сумку! – Джалим судорожно оглядывается в поисках того, чем можно перевязать рану. Надо порвать на полосы штанину. Нет, лучше свою рубаху! Тянется, но старый пес, поморщившись, перехватывает руку, – не двигайся! Кунта фыркает и еще раз морщится. Боль искажает его хищное лицо. – Данка. Он… забрал… ее… – воздух выходит со свистом. Джалим словно примерзает к земле – кажется, будто проглотил глыбу льда, и она острыми углами разрывает грудь. Не успевает спросить – да и на самом деле знает ответ. – Зияд. С охотниками. Пока Кунта рассказывает подробности и то, как именно действовали напавшие, Джалим чувствует поднимающийся гнев. Грязный боров! Мысли запутываются, и Джалим хватается хоть за что-то. Осознание – будто удар под дых. Потеряв голос, он хрипит, не чувствуя конечностей от страха: – Где нана? – На рынке, – значит, и отец там. Плечи расслабленно опускаются, то тут же напрягаются опять. – Спеши. Пока… Кунта закашливается, и Джалим споро подхватывает его голову, придерживая. На потрескавшихся губах проступает кровавая пена. Ахме! Что делать? Помоги, Ахме, что же делать? Вокруг слышатся голоса, кто-то суетится, кричит, но Джалим не может отвести глаз. Надо перевязать рану или хотя бы позвать на помощь, а он может только беззвучно шевелить губами. Надо. Взять. Себя. В руки. Кровь, земля, небо – все мешается, двоится, и Джалиму хочется схватиться за голову, лишь бы она перестала так раскалываться, а еще этот шум в ушах… – Господин! Джалим моргает, и мир становится на место. Лицо Кунты белое, как земля зимой, будто весь цвет ушел в ярко-алую рану. Но на нем не заметно ни тени страха. Тяжелое дыхание громче голоса. – А ты точно альфа? Я вижу лишь омегу, – эта фраза забирает слишком много сил – Кунта сотрясается от кашля, а его рубашка моментально промокает насквозь. – Иди в сторону леса. Слова Кунты – будто ледяная вода, вылитая на голову, и сознание проясняется. Он не может позволить себе слабость – Данка в опасности. А вдруг она уже?.. Нет! Джалим сцепляет зубы. – Я найду ее. А сейчас перевяжу тебя. Стой… Кунта, зачем ты превращаешься?! Тело старого пса окончательно обмякает, а потом начинает выворачиваться, будто в судороге. Слышится хруст костей и звук изменяющейся плоти. Джалим не успевает даже сдвинуться – одежда с треском рвется, а сквозь кожу прорастает жесткая шерсть с проседью, покрывая собой мощные лапы и грудь. Дернувшись, Кунта поворачивает голову. – Каждый пес мечтает умереть на руках хозяина, – на лице застывает улыбка, исчезнув последней – исказившись, голова вытягивается, обратившись собачьей мордой с распахнутой пастью. Спустя мгновение у ног Джалима лежит неподвижное тело громадного старого зверя. Пустые глаза смотрят прямо в небо. Джалим сглатывает и, переложив звериную голову на землю, медленно поднимается. Он порывается тронуть Кунту рукой, но останавливается, понимая – это конец. С самого начала было ясно. Но, если зверь приходит – каждый понимает, что нет пути обратно. Порыв ветра проносится мимо, взъерошив темную шерсть, но Джалим этого уже не видит – надо спасать живых, пока не стало слишком поздно, а плакать по мертвым стоит только в мирное время. Старосту он встречает первым.

***

Голова болит, и Данка не спешит открывать глаза, а сперва прислушивается. Шелест шагов, свист ветра и скрип старых досок. А еще дыхание – рваное, резкое, будто человек запыхался. Где она? Сердце словно стискивает железная рука, но Данка заставляет себя успокоиться. Воспоминания обрывочные. Вот она пытается читать книгу, вот слышит шум и крики, вот пытается спрятаться в комнате, но кто-то дергает дверь и… все меркнет. Боги, что произошло? Поежившись, Данка пытается медленно пошевелиться, но руку тут же простреливает болью, и она чувствует онемение. Крутит запястьями – связаны. На языке вертятся только ругательства, и Данка осторожно щурит глаза, пытаясь разглядеть ноги. Они грубо обмотаны какой-то толстой бечевкой – их Данка уже совершенно не чувствует. Дело плохо. Сердце мечется в груди. Прикусив губу, она сквозь опущенные ресницы смотрит на грязный дощатый пол – часть досок проломлена или в трещинах, наверное, сгнили. А еще по ним мечется чья-то длинная тень, заставив вздрогнуть. Данка случайно ударяется о стену головой и шипит сквозь зубы. Сразу же замолкает, но тень уже замирает, а потом мужской голос усмехается: – Ага, очнулась? Он звучит как-то нервно, будто говорящий постоянно боится нападения со спины. Данка вздыхает и открывает глаза, подняв голову. Если бы не онемение, ее колени бы уже дрожали. Рыжеватые жесткие волосы, красивое, но пугающее лицо – Данка моргает, узнав, кто перед ней. Зияд. Джалим говорил – он опасен, а еще отвратительней его поискать. Данка хмурится: – Где я? Запястья ноют, да и головная боль только усиливается. Данка еще раз пытается пошевелить ногами – ничего. Стянутые руки начинают пульсировать. – Разве это имеет значение? – Зияд резко приближается, заставив Данку отстраниться, вжавшись в стену. Ноздрей достигает этот запах – как от мокрой псины и сырого мяса. – И почему этому червю стало так везти? – Это не везение, а решительность и сила. Единственный, кому здесь «просто везло» – это ты, – не говорит – выплевывает, хотя тут же жалеет. Нельзя злить человека, имеющего над тобой такую власть. Она может и не дождаться помощи. Данка опускает голову. Если эта помощь вообще будет. Вздыхает. Она должна верить – больше ничего не остается. Зияд дергается, как от удара кнутом, и на его лицо будто падает тень. Данка не успевает даже отвернуться – влажные пальцы подхватывают за подбородок и, впившись ногтями в кожу, дергают вверх. От боли искрит в глазах. Пахнет землей – и собачьей шерстью. Зияд наклоняется – от этого по спине сбегают мурашки, а руки покрываются «гусиной кожей». Еще одна попытка – ноги все еще не слушаются. – Слишком дерзко. Ты, кажется, не знаешь, как надо вести себя омеге, – ногти будто разрывают кожу, но Данка не может вырваться. – Может, уйдешь от Джалима? Он не настоящий альфа. Я намного лучше. Данка сжимает челюсть, чтобы не сказать ничего лишнего опять. Только цедит: – Я отказываюсь. Голос дрожит, да и в горле ком, хотя она так старается выглядеть спокойной. Только эта сдержанность даст трещину – и Данка уязвима, как зверь, лежащий животом вверх. Зияд резко выпускает воздух носом. Дернув руку вниз, разжимает пальцы, и мелкие царапины на коже саднят. Хочется вытереть кожу, будто она в грязи, но остается только незаметно проводить подбородком по плечу. Отвернувшийся было Зияд опять наклоняется. – Зачем тебе этот слабак? – разглядывает ее так внимательно, будто пытается проникнуть сквозь юбку. Жаль, Данка не надела плащ и куфию дома. Взгляд Зияда становится задумчивым. – Что вообще такого особенного в женщинах? Чем вы отличаетесь? Рука подцепляет край рубашки, и тут будто красная пелена обжигает глаза – Данка ругается на родном языке, слова слетают одно за другим, пока не перестает хватать воздуха. Останавливается – и не может вдохнуть от страха. Зияд будто тоже не дышит – но от ярости, отпечатавшейся на лице. Цыкает – и, отстранившись, размахивается ногой. Данка съеживается и вдруг понимает, куда он метит – в живот. Спина покрывается холодным потом. Мир будто замедляется, а в мыслях стучит одно: надо сдвинуть ноги. Если она не сумеет… Пошевелить тем, чего не чувствуешь, так сложно, что почти невозможно. Зияд почти наносит удар – когда Данка, зарычав сквозь сжатые от напряжения зубы, сгибает колени, выставив ноги вперед и приняв на них удар. Боль проносится вверх по позвоночнику, заставив застонать. Сквозь подернутые мутной пеленой слез глаза Данка видит, как удивленно вздергивает брови Зияд – а потом его лицо озаряет пониманием. Данка тяжело дышит. Выбившиеся пряди прилипли ко лбу. Она ждет второго удара. Но Зияд расслабленно прислоняется к стене. – Ты не сможешь сберечь этого ребенка, даже если в самом деле не ошибаешься. Горло будто распарывают когти. Данка шепчет: – Он придет за мной. – Придет, – Зияд согласно кивает, и тут его губы складываются в ехидную улыбку, – только ты правда считаешь, что он выживет?

***

Все в сборе – староста, старший охотник и его правая рука. Слушают, не перебивая, и Джалим знает – в это же мгновение еще один охотник распоряжается по поводу тела Кунты и ждет возвращения отца и наны. Или кого-то еще. Только сейчас Джалим вспоминает про Вису, но он – последний, о ком стоит волноваться сейчас. Не переставая нарезать круги по небольшому помещению, Джалим почти кричит: – Надо их найти, пока не поздно! Староста прерывает его: – Спокойно. Ты говоришь, Зияду помогли охотники? Адлан, не перебивай. Старший охотник недовольно скрещивает руки на груди, хмыкнув, но молчит. Джалим кивает. – Кунта сказал, парочка выкрала Данку из дома, пока они дрались, – все внутри дрожит от гнева, подталкивая бежать. Он бы давно ринулся в лес, но понимает – сам не справится. – Чего мы ждем? – Все не так просто, – староста шевелит желваками, и это выдает его чувства. – Адлан, ты уже узнал, кто отсутствует с утра? – Майра и Нур, – недовольно цедит сквозь зубы тот. А потом добавляет уже растерянно: – Вы думаете, они?.. – Да. Вяжите их, если увидите. И позови своих – пусть кто-то идет по следу. Ну! Адлан стрелой выскакивает за дверь, и выбежавший следом Джалим видит, как старший охотник вынимает блестящий рог и обхватывает губами. В воздух уносится глубокий долгий звук, похожий на низкий волчий вой. Ветер разнесет его по окрестностям, заставив всех прибежать на зов. Ждать долго не приходится – уже спустя несколько кругов, которые Джалим продолжает наматывать, рвано дыша от нетерпения, у порога дома собирается небольшая толпа разгоряченных перекидывающихся словами альф. Как похоже на лающих псов… Староста выходит вперед, отодвинув Джалима широкой ладонью, и от звука его голоса все замолкают, вытянув шеи. Пара мгновений – и кучка диких зверей превращается в стаю, замершую в ожидании погони. Кто-то обращается в зверя – и теперь среди высоких крепких фигур снует темно-серая волчья спина. Дав указания, староста машет рукой, обронив перед этим тяжелое: – Брать живым! И охотники срываются с места. Джалим старается не отставать, и окружившие его запахи и чувства внезапно будоражат кровь. Если бы не тяжело колотящееся за Данку сердце – потерял бы голову. Но он несется в сторону леса среди веселой шумной стаи с совершенно холодным разумом и думает только об одном – хоть бы успеть. До леса остается всего ничего, стая вот-вот вклинится между деревьев, как вдруг бегущий впереди волк замирает столбом. Джалим проносится дальше по инерции прежде, чем тормозит – и недоуменно оборачивается, переглядываясь с другими охотниками. Пока они возвращаются, волк, поведя носом по земле и фыркнув, скулит, а потом обращается обратно. – След исчез, – огрызается тот на вопросы, натягивая брошенные кем-то штаны и отряхиваясь, – этот гад рассыпал яжедник. И чихает, утирая нос тыльной стороной ладони. Джалим, не удержавшись, ругается, тут же обращая на себя внимание. Яжедник не даст взять след опять – перебивает запах. А найти другой его конец почти невозможно, Зияд же не будет идти прямо. Старший охотник чешет затылок. – Так, сейчас разделяемся и прочешем ближайшие окрестности. По рогу – сбор. Далеко не забегать. Если не найдем след, будем думать. Видеть столько одновременно обращающихся мужчин – поразительное зрелище. Но Джалим не ждет, пока все превратятся – незаметно прошмыгнув в лес, прячется за деревом. Если они увидят, что он не может воззвать к зверю… Зажмурившись, пытается опять, чувствуя только шершавый ствол и ветер, щекочущий лицо. Но мысли перебивают одна другую, бросает то в жар, то в холод, и звать зверя сейчас – как стучаться в стену. Джалим обессиленно съезжает на землю. Когда звучит рог, он приходит первым. И – ничего. Охотники только мотают головами, а Адлан мрачнеет. – Придется разбиться на пары и забраться глубже. Если к вечеру не найдем, продолжим завтра… От услышанного прошибает холодом, и Джалим восклицает: – Завтра? Но мы можем опоздать! Старший охотник морщит нос: – А что ты предлагаешь, умник? – презрение и неуважение. Будто он считает, что Джалим виноват. В груди разливается отчаяние – так и есть. Джалим ведь альфа, а не смог исполнить свой долг. Может, это все зря – побег, горы? И он просто не способен? Мысли – одна чернее другой, и Джалим начинает опускать голову, как вдруг кровь вскипает от гнева. Не способен? Бред. Это все дурацкие порядки, искаженные, неправильные, и если сдаться сейчас – то как быть с обещанием, данным Данке? Защищать любой ценой. Гнев утихает, сменившись сосредоточенностью. Молчание начинает становиться напряженным, но Джалим продолжает обдумывать все, вертя в голове одно событие за другим, пока чуть не подскакивает от озарения: – Их ведь видно с высоты! Есть в деревне кто-то со зверем-птицей? Старший охотник хмуро смотрит: – Нет. Был сокол, но он умер прошлым летом, – а потом вдруг ухмыляется. – Разве твой зверь – не птица? Вот и все. Единственный шанс потерян, а теперь он еще и станет посмешищем. Прости, Данка! Становится трудно дышать, и Джалим закрывает глаза. Темнота вырастает вокруг плотным куполом. Сам не замечая, как, Джалим расслабляется и проскальзывает в эту тьму, будто подныривая в воду. Должно бы быть холодно – но темнота обволакивает жаром, плотно срастаясь с кожей до ломоты костей. Вдох. Жар ползет вверх по горлу, заставляя стиснуть зубы. Джалим пугается, пытаясь открыть глаза, но веки как прилипли. Почти поддавшись страху, опять вдыхает, полностью, с головой, погружаясь в обжигающее пламя. Стук сердца усиливается во много раз, а кровь бежит все быстрее и быстрее, будто в венах – расплавленное железо. Миг – и тело пожирает вспышка боли, но прежде, чем он успевает закричать, отпускает. И темнота окружает внезапной прохладой, прокатываясь по всему телу. Кто-то вскрикивает – и Джалим все-таки открывает глаза. Все двоится и расплывается. Когда удается разглядеть хоть что-то сквозь влажную муть, он понимает, что под ногами ничего нет – а далеко внизу, задрав головы, стоят охотники, и их фигуры такие мелкие… Джалим испуганно шарахается в сторону, и голова кружится. Начинает тошнить, а земля резко приближается. Ахме! От шока машет руками, и они неожиданно упруго проходят сквозь воздух, создавая холодный поток, и смазавшийся было мир проясняется. Джалим перестает падать, зависнув в пустоте. Осторожно, боясь делать резкие движения, он поворачивает голову, чтобы заметить край белого крыла с плотными перьями. Не может быть! Испуг охватывает повторно, но Джалим давит его в груди – не время. Двигает крыльями уже более осознанно, чувствуя, как легко ложится под них ветер, слегка щекоча пух. Пару раз поднявшись и опустившись, Джалим решается и делает кувырок. Выходит все еще косо, но это все равно рождает в груди ликование. Он смог! Солнечные лучи пронизывают небо, ветер будто ласковый котенок, кружится и ластится. Второй кувырок получается лучше – небо-земля-небо сменяются быстро-быстро. Джалим вытягивает шею, издав крик – выходит неожиданно громко. Взгляд вниз – на мелкие фигурки, похожие на жуков, и, чуть снизившись, Джалим плавно скользит вперед, и открытая земля сменяется лесом. Пятна всех оттенков зеленого и коричневого сменяют одно другое. Еще ниже. Ветер послушно подхватывает и опускает, чтобы опять, обволакивая, как вода, удержать в воздухе. Если бы не страх, все еще бьющийся где-то под сердцем, Джалим бы уже унесся прочь, кувыркаясь и беззвучно смеясь от счастья и восторга. Но там, где-то внизу, Данка. Остается только наматывать круги, постепенно сужая их к центру, и не терять надежды. Скоро цветные пятна начинают сливаться в глазах, но Джалим продолжает вглядываться, как вдруг замечает поляну-проплешину, а посреди нее – небольшой ветхий домик, старое охотничье убежище, наверное. Спустившись так низко, что почти касается острых верхушек деревьев крыльями, Джалим делает еще круг. Дыма из трубы нет, но кусты с одной стороны примяты, а в окне чудится какое-то шевеление. Может ли быть?.. Опаляет злостью, и Джалим уже начинает продираться сквозь ветви, как вдруг одергивает себя, взмыв ввысь. Что это он? Бросив последний взгляд на домик, отправляется обратно. Боится, что обернуться не выйдет, но это получается совершенно легко – еще не додумав свою мысль до конца, касается ногами земли. Ему что-то набрасывают на плечи – наверное, плащ. Быстро пересказывает увиденное. Адлан решает выдвигаться – все равно, если они начнут прочесывать лес группами, это может не дать результата. Джалиму приходится вести, ныряя туда-сюда в ипостаси лебедя и направляя охотников. Домик оказывается не особо далеко, просто так запрятан, что можно и не заметить. Обратившись у кустов и накинув одежду, Джалим слушает, как охотники планируют осмотр. Не пытается геройствовать, когда они один за другим выбираются и крадутся вдоль дома – идет среди последних, осторожно переставляя ноги, и сердце колотится так, будто его вот-вот разорвет на части. Солнце клонится к горизонту. Недаром говорят – вечером дел не вести, ведь Ахме прикрывает один свой глаз и может не уберечь своих детей от беды. Так и случается – их замечают первыми. Мгновение – все тянутся ножам и кинжалам, но Зияд, первым выхватив оружие из-за пояса, спрыгивает с порога и с глухим звуком втыкает его в землю. Никто не успевает приблизиться, как звучат слова: – Взгляни, Ахме, как дети твои бьются за Право – и рассуди их. В наступившей тишине слышно, как тихо выругался Адлан. Джалим срывается первым – выскакивает вперед, не сдерживая больше гнева, и он затапливает полностью: – Где Данка, ты, сукин сын?! – оглядывается. – Чего стоите? Ну? Зияд смеется, но его глаза остаются неподвижными, как у змеи: – Выучив один закон, ты забыл об остальных? И приближается плавно, тягуче и будто не моргая. Движения такие – будто плывет, а вместо воды – мед. – Он прав, – ощетинившись, старший охотник придерживает какого-то молодого парнишку за плечо и добавляет: – Зияд будет судим. Но ты должен сразиться за право обладать – и он не отвертится. Холодок сбегает вниз по позвоночнику от плохого предчувствия. – Слова сказаны, – почти поет Зияд. – Или ты отказываешься от прав на свою омегу? Джалим сжимает кулаки. Слышно, как шумно дышит стая – разрывается между останавливающим приказом и горячей кровью, бурлящей в преддверии схватки, пусть и чужой. Безмозглые! Он так хотел стать альфой, но теперь начинает сомневаться, стоит ли полностью им подражать. Или хотя бы наполовину. Стараясь не повышать голос, говорит: – И что – если я проиграю, ему это сойдет с рук? Игнорировать, как Зияд хмыкает на слове «если», не так и легко. Голос вибрирует от гнева. Адлан дергает уголком рта, но отвечает совершенно спокойно, как будто объясняет ребенку, и от этого злит еще больше – лучше бы орал. – Нет. Но ты умрешь. Чтоб у него язык отсох! Значит, выбора нет. Зияд прищуривается: – Почему вообще я должен быть судим? Твоя омега сама от тебя отказалась. Глаза широко распахиваются, а в груди почти печет. Джалим пытается сохранить холодную голову, но жар достигает и ее – кровь ударяет, стуча в висках, и он кричит, выхватывая нож: – Лжец! Совсем избежать сомнения не выходит. Все-таки, вдруг Данка недовольна им – он слишком слаб или… Приходится обрывать мысли. Зияд цыкает, издеваясь, и все веселье мигом уходит с его лица. – Нет-нет. Мы будет сражаться, как принято между ступившими на тропу зверя. Джалим не успевает отреагировать – раздается треск, одежда рвется, обвисая на Зияде клочьями, меж которых тут же прорастает бурый мех. Скрючившись, он с громким ревом падает на колени, заставив отпрянуть, а когда поднимает голову – не остается ничего от человека. Желтые глаза горят двумя раскаленными углями, зубы выпирают из массивной пасти, а от вырвавшегося рева скачут мурашки. Он уже и забыл, что Зияд – медведь, и насколько это опасно. Пока Джалим в ступоре смотрит на зверя, скованный картинами из прошлого – первое сражение и похожее на гору чудовище – Зияд, тряхнув головой, несется вперед. Джалим едва отскакивает, пропустив его мимо себя, и замечает, что охотники образовали круг и едва слюнями не капают. Он ведь не зря выбрал битву зверьми, трижды проклятый – у Джалима нет шансов. Рев звучит за спиной, усиливаясь по мере приближения. Ахме! Подпрыгнув и расправив руки, Джалим зависает, хотя должен бы коснуться земли, и вместо кожи у него – белоснежные перья. Медведь пораженно тормозит – Зияд явно удивлен, что его противник смог обратиться. Можно бы ликовать – но шансы на победу это не увеличивает, даже наоборот. На долгую передышку надежды нет, так что от медвежьей лапы едва удается увернуться – и при этом выровняться, удержавшись в воздухе. Пара сильных взмахов – и Джалим висит в воздухе, крутя головой. Что делать? Паника накатывает волнами, из толпы раздаются улюлюканья и крики, только усиливая и раздувая эти волны. Джалим делает небольшой круг, снижаясь, так как слишком долгое бездействие — это верный выход из игры. Пытается царапнуть бурую спину лапами, но они только проезжаются по толстой шкуре, заставив Зияда фыркнуть явно насмешливо, подняв облачко земли. Злые боги. Медведя никогда не одолеть лебедю. Да и стоит ли? В груди колет как иглами. Если Данка сама отказалась… Мысли роятся, жужжат, окутывая голову плотным коконом и заставляя тяжелеть, они будто тысяча ос, каждую секунду наносящих уколы боли своими жалами. Застилает алым, сердце выстукивает в бешенном ритме, будто птица в сети. Если Данка его предала – что имеет смысл, когда твоя омега против? И стоит ли сражаться вообще, и стоит ли… Мир будто исчезает – только пятна и круги перед глазами, и рев где-то далеко. От удара Джалим уходит уже скорее на одном лишь зверином чутье, царапнув дерево и еще пару мгновений приходя в себя. От мыслей душно, как от удавки, и фигура Зияда расплывается. А если сдаться? Может, ему не суждено становиться альфой, и, пойдя против бога, он навлек беду? Крылья машут все слабее и слабее, как вдруг раздается крик, на который оборачиваются все до одного. – Джалим! Данка стоит, прислоняясь к косяку и тяжело дыша, ее руки стянуты за спиной, а на ногах болтаются веревки. Они встречаются глазами – удивительно, его омега не ищет своего альфу в толпе, а сразу задирает голову. Взгляд яростный и вместе с тем холодный. И Джалим внезапно вспоминает второе лицо, на котором видел такое же выражение: Кунта. Старый пес дрался за него, хотя это и был приказ старосты, но все знают Кунту и его своенравие. Мгновение назад было не различить ничего, кроме расплывчатых пятен – а сейчас проступает каждая черточка. «Сама отказалась», как же! Зияд ее не получит! Оторваться от Данки – испытание, но это все-таки удается преодолеть. Пролетает быстро, огрев медведя крылом и увернувшись от клацнувших зубов. И тут на глаза попадает странное уплотнение на дереве, а вместе с этим вспыхивает простая мысль: в каком бы виде они ни были, дерутся не звери, а люди в их шкуре. Какое преимущество у Джалима перед безмозглым животным? Ум и хитрость. И, внезапно снизившись, Джалим падает, проносится над самой землей – мимо своих вещей. Изогнув шею, делает резкий кувырок, мазнув по носу медведя и вывернувшись. Совершенно невредимый зависает в воздухе, чувствуя, как от рева Зияда даже земля дрожит. Крики охотников усиливаются, только глаза Адлана цепко следят – альфа не позволяет себе впасть в общее веселье и стоит, перекрестив руки. Кажется, будто радужку глаз Зияда заливает кровь – тот скалится, вертит головой, и осмысленности в нем не заметно, только жажда и ярость. А теперь надо просто усилить ее, подбрасывая хворост в костер ненависти. Джалим делает вдох – и в голове не остается ни одной мысли, только сосредоточенность и чуткое внимание к любым изменениям окружающего мира, будто каждое колебание воздуха усиливается в тысячу раз. Поднырнув под холодный поток, Джалим проносится над медведем, в полете клюнув того по голове, чтобы сразу же стрелой устремиться вверх. Кровь вскипает, обдав жаром голову. От отца Джалим знает – то, что он делает, называется «волчьей тактикой». Наскок, удар, отпрыгнуть – и так по кругу. Не дать нанести удар себе, оставив врага с множеством ран по всему телу. Конечно, это не принесет победу над медведем, но Джалиму и не нужно побеждать его таким способом. Да и убить вообще не обязательно, нет-нет. Стоит Зияду упасть и не встать, пока старший охотник считает до тридцати, и он проиграет. И сейчас Джалим свалит эту тушу с ног. То, что медведю ни разу не удается достать его, опьяняет, и Джалим совершает свой первый просчет. Лебедь – не самая быстрая птица, так что один раз стоит зазеваться – и массивные зубы отхватывают парочку перьев, заставив дернуться и оставить их в пасти. Впредь он действует осторожнее. Они дерутся слишком долго – охотники начинают скучать, пихать друг друга локтями, вот-вот – кинутся в бой сами, нападая на своих. Но все скоро закончится. Джалим уже довел Зияда до исступления, когда нет ничего, кроме ненависти и жажды чужой крови – медведь носится за ним, то и дело пытаясь выбежать за круг, ревет и хрипит, взрывая землю кривыми когтями и свирепея с каждым мгновением. Это происходит. Зверь в Зияде вырастает, заслоняя собой человека и подавляя собой разум и логику. Двигается более уверенно и по-медвежьи, но теперь не то что в глазах – даже в сердце нет ни следа самого Зияда, только его звериная ипостась. Огрев уже изведшегося медведя по голове и опять увернувшись, Джалим поднимается повыше. В отличие от врага, он не чувствует усталости – энергия вместе с кровью несется по телу, будто солнечный свет. Сейчас! Камнем упав вниз и в последний момент расправив крылья, Джалим раскрывает клюв, в котором всю схватку хранил небольшой шарик, стараясь не повредить – тот самый, который подхватил из кармана, а до этого незаметно переложил из сумки. Он не знал, в какой ситуации придется воспользоваться им, не мог предположить, но продолжал носить. Только выронив, устремляется ввысь. Пути назад нет. Да поможет ему Ахме! Только сведущий в травах может знать, что способны сделать безобидные цветочки и корни, если над ними поработать. Ударившись о голову медведя, шарик, обязанный скатиться на землю, разрывается на части – и бурую тушу покрывает тяжелый зеленый дымок. Охотники как один подаются назад, закрывая рукавами нос, а вот Зияд вдыхает сполна – от фырканья и кашля больше ничего не слышно. Джалим не ждет, пока дым рассеется, уходит выше и выше, пока не оказывается у искомого переплетения ветвей, в которых темнеет округлый плотный нарост. Но он-то знает, что это такое. Крылья лебедя очень сильные – на то, чтобы сбить улей с дерева, их силы вполне хватает. Удар – и от гудения тот начинает вибрировать, но Джалим сразу же бьет еще. Раздается хруст, и то, над чем трудились пчелы, стремительно падает вниз, прямо на Зияда, все еще не очухавшегося от яда и застывшего столбом. Медведь трет голову о землю, поэтому в момент падения улья не успевает даже дернуться, и тот рассыпается, приложив зверя. Рой пчел набрасывается на него. Из пасти Зияда вырывается рев,впуская еще больше дыма. Зверь шарахается, но действие яда берет свое – вместе со зрением пропадает способность ориентироваться. Ударившись о дерево, Зияд валится с лап, и в этот момент Джалим оглядывается, и его крик летит над лесом. И будто очнувшийся Адлан начинает считать. Раз… два… три… четыре… пять… Зияд катается в пыли, пытаясь сбить насекомых. Придавленные тельца россыпью лежат на земле, но еще больше половины улья облепили начинающую распухать морду и тело. Шесть… семь… восемь… девять… десять… Зияд делает попытку встать. Весь сжавшийся, Джалим ныряет в рой, понимая, что второго шанса не будет. Мощные удары крыльями один за другим рушатся на голову, а тело пронзают множество обжигающих игл. Увернувшись от бессильно укусившего воздух медведя, Джалим издает крик и шарахается в сторону. Дым уже рассеялся – и Джалим почти не вдохнул его, но легкая слабость все же сковывает тело. Ударив в последний раз, он отлетает на безопасное расстояние, а Адлан продолжает считать, и его голос гремит посреди леса. Одиннадцать… шестнадцать… восемнадцать… двадцать два… Тело Зияда дрожит. Джалим опускается на землю, глядя на врага в упор. Сейчас все и решится окончательно. Взрывая когтями землю, Зияд выпрямляет одну лапу, все еще оставаясь на земле. Ахме! Считай быстрее, проклятый Адлан, ну же! Обе лапы стоят, и зверь наполовину приподнимает тело, слепо водя головой. Джалим пытается взлететь, но крылья будто налились свинцом, и их прижало к земле. Сбившись, старший охотник возобновляет счет. Воздух дрожит и расплывается, но Джалим не моргает, продолжает смотреть, как Зияд, пыхтя, встает на третью лапу. В груди холодит, но страх тут же тает в охватившем тело жаре, среди вороха других эмоций. Если Зияд сможет встать, опершись на все лапы, то это конец. Последняя лапа, чуть дрожа, начинает выпрямляться. Джалим опускает голову, и в груди разрастается ледяной осколок, как вдруг над землей проносится звериный рев, переходя в человеческий стон и медленно затихая. Встрепенувшись, Джалим вытягивает шею – и видит неподвижного Зияда. Человека, не зверя. Сердце подскакивает ввысь, и в этот момент Адлан громко говорит: «Тридцать!» В груди будто лопается солнце, и поляна погружается в тишину. Но тут охотники один за другим заходятся криками, воем и рычанием. Превращение выходит само собой. Джалим выдыхает и с трудом поднимается, почти неверяще глядя на кожу рук. Каждая мышца ноет – стоять, не шатаясь, почти невозможно, но Джалим идет, еле переставляя ноги и сжав зубы, чтобы с трудом выдернуть из земли нож – и провести по плечу Зияда, а потом слизнуть кровь – по праву победителя. Соль разливается во рту, а он отбрасывает нож в сторону и, хватаясь за стену, поднимается по ступеням в охотничий дом. Мир качается или он сам – не понять. Каждая ступень, как подъем на гору, а воздух царапает горло, но Данка тоже ползет вдоль по стене. Они встречаются на середине, и, осторожно сомкнув свои руки вокруг ее спины, чтобы не дать упасть, хотя сам едва держится на ногах, Джалим понимает – нана был прав. Настоящий воин проверяется в том бою, когда ему есть, за что сражаться.