Ты будешь моим, Ангелочек

Тишина после разговора об Ордене была густой, тягучей и звонкой одновременно — будто пространство между ними заполнилось не воздухом, а жидким стеклом. Чонгук стоял у окна, спиной к комнате, и его неподвижная фигура казалась высеченной из ночного мрака. Тэхен сидел на полу у камина, закутавшись в шерстяной плед, и чувствовал, как тишина давит на барабанные перепонки, вытесняя мысли, оставляя только физические ощущения: ноющую боль между лопаток, холод камня под тонким ковром и странное, щемящее тепло в груди, которое пульсировало в такт далёкому, чуждому сердцебиению за спиной Чонгука. Огонь потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены, лишённые украшений. Эта комната не была домом. Она была убежищем, крепостью, лабораторией — чем угодно, но не местом, где живут. И Тэхену, чья душа всегда жаждала уюта, здесь было особенно одиноко. Одиночество это было немного другим — оно не было пустым. Оно было заполнено присутствием другого человека, который находился в трёх метрах, но мог бы быть на другом конце галактики по степени эмоциональной доступности. Тэхен уткнулся носом в колени. Запах пледа — пыльный, нейтральный, чужой. Ничего общего с запахом дома — с ароматом свежей выпечки, дешёвого одеколона отца и воска для пола. Он закрыл глаза, и перед веками проплыли знакомые картинки: кухня с потертым линолеумом, вечерний свет из окна, папины руки, месящие тесто. Сильные, исчерченные мелкими шрамами и прожилками, руки. Руки, которые умели делать хлеб и держать молоток. Руки, которые никогда — ни разу — не поднялись на него, даже когда Тэхен разбил шкатулку матери, единственную вещь, напоминавшую о ней. «Мужчина отвечает за свои поступки, сынок. Не за намерения, а за результаты. Починишь». Отец сказал это без злобы, даже без раздражения. Констатация факта. И Тэхен чинил, под его чутким руководством, чувствуя жгучую смесь стыда и гордости, когда в итоге получилось. Он тогда впервые почувствовал себя… не взрослым. Нет. Но правильным. Соответствующим. А что он сейчас? Что он здесь? Сосуд. Аномалия. Омега, прости Господи. Слово «омега» вызывало не просто отторжение. Оно вызывало панический, физиологический ужас. Не потому, что было связано с рождением детей — Тэхен любил детей, нянчился с соседской малышней, да еще сам за это конфетами платил. А потому, что в его внутреннем, выстроенном отцом мире, это слово означало полную и бесповоротную дисквалификацию. Потерю права называться тем, кем его растили. Потерю права быть сыном того человека. Он сглотнул ком, который внезапно встал в горле. Звук был громким в тишине. До этого момента он не особо заострял внимание на модификациях его тела, как-то не до этого было, но сейчас накатило что-то. Чонгук не обернулся, но его плечи, казалось, стали ещё напряжённее. — Не начинай, — сказал он глухо, голос звучал приглушённо, будто сквозь гранит. — Я не вынесу ещё одной истерики. У меня болит голова от твоего… фонового страха. Он ноет, как креветка. Тэхен вздрогнул. Он не плакал. Он даже не думал плакать. Но Чонгук чувствовал. Чувствовал всегда. — Ты знаешь, что креветки громче истребителей? – Истребителей? Это что за вид такой? — Ладно… тут такого нет, не вникай и вообще… Я не… — голос Тэхена сорвался, он откашлялся, пытаясь выдавить из себя что-то твёрдое, мужское. — Я не собираюсь реветь. — Тогда что это? — Чонгук наконец повернулся. Его лицо в полутьме было похоже на маску из бледного мрамора. Только глаза — живые, тёмные, слишком внимательные — выдавали в нём существо из плоти и крови. — Этот смрад тоски и саморазрушения? Он въелся в стены. Я чувствую его на языке, как привкус ржавчины. Тэхен сжал пальцы в кулаки под пледом. Несправедливость поднималась внутри него кислой волной. — А что, по-твоему, я должен чувствовать? — он не кричал. Говорил тихо, но каждая фраза резала ему горло, как битое стекло. — Радость? Благодарность? О, спасибо, великий принц, что поселил меня в своей белой тюрьме и рассказал, что за мной охотятся фанатики, которые хотят выпотрошить меня, как рыбу! И да, я ещё и не мужчина вовсе, а какой-то… инкубатор с ногами! Просто праздник какой-то! Когда цыплят нянчить будем? Чонгук молча смотрел на него. Ни тени насмешки. Только усталое, почти клиническое изучение. — Закончил? — спросил он, когда Тэхен перевёл дух. — Теперь можешь выслушать меня. Не перебивай. Он отошёл от окна и сел в кожаное кресло напротив камина, на безопасном расстоянии, но теперь они смотрели друг на друга. Огонь освещал одну половину его лица, делая резче скулы, глубже — тени под глазами. — Ты говоришь «не мужчина». — Чонгук произнёс это слово с лёгким, едва уловимым оттенком чего-то, что могло быть презрением, а могло — искренним непониманием. — Определи для меня это. Что такое «мужчина» в твоём мёртвом мире? Вопрос застал Тэхена врасплох. Он открыл рот, чтобы выпалить первую пришедшую в голову глупость, но слова застряли. Потому что это не был глупый вопрос. Это был страшный вопрос. — Мужчина… — он начал неуверенно, глядя на свои руки, прячущиеся в складках пледа. — Мужчина обеспечивает. Защищает. Он… ответственный. Он не ноет. Не показывает слабость. Он… знает, что делать. — Как твой отец? — тихо спросил Чонгук. Удар был точным и безжалостным. Тэхен почувствовал, как по спине побежали мурашки. — Да, — выдохнул он. — Как мой отец. — И он научил тебя всему этому? — Он… — Тэхен закрыл глаза. Перед ним снова встала кухня. Отец за столом, разбирает сметанник после вечерней выпечки. — Он никогда не читал мне лекций. Он просто… был. И делал. И я смотрел. Когда мне было семь, и я упал с велосипеда, разбив колено в кровь, он не бежал с криками. Он подошёл, посмотрел, сказал: «Больно?» Я кивнул, сдерживая слёзы. Он сказал: «Понятно. Доедешь до дома сам или помочь?» Я доехал. Сам. А дома он молча обработал рану, и его руки совсем не дрожали. И я понял, что боль — это не конец света. Это просто… боль. С ней можно ехать. Он умолк, осознав, что сказал слишком много. Но замолчать уже не мог. Словно клапан сорвало. — Он работал пекарем. Потом продавцом в том же магазине. Мама… — имя матери застряло в горле комом. Он редко говорил о ней. Даже думал. — Мама ушла, когда мне было пять. Сказала, что устала от «этой серой, безнадежной жизни». Что он… — он сглотнул, — что он хороший человек, но недостаточный. Что она хочет большего. Чонгук не двигался. Казалось, даже не дышал. — Он не стал её удерживать, — продолжил Тэхен, и голос его стал монотонным, будто он зачитывал чужие мемуары. — Помог собрать вещи. Дал денег, хоть их почти не было. Сказал на прощанье: «Желаю тебе найти своё счастье». А потом закрыл дверь, повернулся ко мне, взял на руки и сказал: «Все в порядке, сынок. Теперь мы — команда». И больше мы о ней никогда не говорили. Тишина повисла, нарушаемая только треском поленьев. — Он для тебя не просто отец, — наконец проговорил Чонгук. Его голос потерял металлический оттенок, стал низким, почти густым. — Он — мерило. Эталон. И всё, что не вписывается в его модель… является ошибкой. Угрозой. Предательством. Тэхен кивнул, не в силах вымолвить слово. Да. Именно так. Отец не требовал от него быть копией себя. Он просто существовал, как гора, и Тэхен, глядя на него, усвоил нерушимые законы бытия: сила в спокойствии, любовь в действии, достоинство в молчаливом несении своей ноши. А главное — мужчина не бывает «недостаточным». Он либо есть, либо его нет. — И теперь, — продолжал Чонгук с ледяной, хирургической точностью, — ты здесь. В теле, которое твой мир назвал бы «недостаточным». В ситуации, где ты не можешь «обеспечивать и защищать». Ты — объект защиты. Более того, ты связан со мной — с существом, которое по всем твоим параметрам является… чем? Сильным? Да. Но что ещё? Тэхен поднял на него глаза. Взгляд Чонгука был невыносимо пронзительным. — Ты — мужчина, — пробормотал Тэхен. — И я… я чувствую к тебе то, что хочу быть под твоей защитой, это приятно, это безопасно, это то… — он задохнулся, не в силах договорить. — То, что мужчина не должен чувствовать к мужчине, — закончил за него Чонгук. Не с насмешкой. С констатацией. — И это окончательно стирает тебя с карты твоего прежнего «я». Ты не просто не можешь быть сыном своего отца. Ты становишься его антитезой. Всеми, от кого мама сбежала, считая «недостаточными». Голос Чонгука был тихим, но каждое слово вонзалось, как раскалённый гвоздь. Тэхен сжался в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Он ждал насмешки, презрения, холодного отвращения. Но ничего этого не последовало. — Знаешь, что самое ироничное? — Чонгук откинулся в кресле, и тень скрыла его выражение лица. — Мой отец тоже дал мне чёткое определение. Не мужчины. Правителя. Императора. «Чувства — это слабость, сын. Любовь — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Она ослепляет. Делает уязвимым. А уязвимостью пользуются». Он говорил это, глядя на портрет своего младшего брата. Моего дяди. Который полюбил ангела. И которого… не стало. Тэхен замер. Он слышал обрывки этой истории в видениях, но из уст Чонгука она звучала иначе — не как древний миф, а как семейное проклятие, выжженное в ДНК. — Его не убили, — продолжил Чонгук, глядя в огонь. Его профиль казался вырезанным из камня. — Его сломали. Использовали его любовь как рычаг. Заставили сделать выбор между долгом и сердцем. Он выбрал сердце. И проиграл всё. Империя отвернулась. Ангел погиб. А он… он живёт где-то на окраине, в изгнании, и каждый день пьёт, чтобы забыть, как пахнет опалённое перо. В воздухе повис запах гари, сладковатый и тошнотворный. Тэхен понял, что это не галлюцинация — это эхо боли Чонгука, просочившееся через их связь. — И мой отец, — голос Чонгука стал жестче, — взял меня за плечи, когда мне было десять, и сказал: «Запомни это, Чонгук. Это — цена. Цена твоей будущей слабости. Я не позволю тебя сломать. Поэтому ты будешь сильным. Холодным. Непоколебимым. Ты будешь идеальным наследником. Или ты будешь ничем». Он повернул голову, и в его глазах Тэхен увидел нечто пугающее — не ярость, а усталое, выжженное признание. — И я стал. Стал идеальным. Стал машиной по принятию решений, по выполнению приказов, по поддержанию порядка. Я научился не чувствовать. А потом… появился ты. Тэхен не дышал. — Ты, — Чонгук произнёс слово со странным акцентом, будто пробуя его на вкус и находя его одновременно отвратительным и необходимым, — со своим запахом персика, базилика и бесконечной паники, кричащий клубок нервных нервов на ножках. Со своими кричащими футболками и абсолютной, животной неспособностью врать. Со своей болью, которая отзывается во мне, как… как собственная. Ты ворвался и взломал все системы. Ты — живое, дышащее напоминание о том, за что моего дядю сломали. Ты — ходячая уязвимость. Моя уязвимость. Он резко встал, отвернулся, снова подошёл к окну. Его спина была прямой, но Тэхен видел, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки у бедер. — И самое ужасное, — Чонгук говорил теперь в стекло, в своё отражение, — что когда эта связь порвалась в зеркальной ловушке… когда я почувствовал эту пустоту… я испытал не облегчение. Я испытал панику. Чистую, животную, неконтролируемую панику. Как будто мне вырвали лёгкое. И я бросился туда не потому, что ты — ценный объект. Не потому, что таков приказ. А потому, что иначе я бы сошел с ума. Эта мысль — что тебя могут разорвать, и я буду это чувствовать, пока ты не умрёшь, а потом буду чувствовать пустоту, где ты был — она невыносима. Она противоречит всему, чему меня учили. Всему, что я о себе знал. Тэхен сидел, ошеломлённый. Он видел в Чонгуке надменного принца, холодного NPC, раздражённого опекуна. Он не видел этого — человека, если его можно так назвать, конечно, запертого в клетке своих же принципов, который внезапно обнаружил, что клетка ломается изнутри, и он не хочет её чинить, такого же, как и он. — Мы оба, — тихо сказал Тэхен, и его голос прозвучал хрипло, но твёрдо, — предатели. Чонгук вздрогнул, но не обернулся. — Ты предаёшь завет своего отца, позволяя себе… чувствовать. Что угодно. А особенно — то, что ты чувствуешь ко мне. А я… — Тэхен сжал пальцы так, что костяшки побелели, слезы непроизвольно подкрадываются к глазам, дыхание стало тяжелее обычного. — Я предаю завет своего отца, становясь тем, кого он не смог бы уважать. Тем, кто нуждается в защите. Тем, кто… — он заставил себя выговорить, — кто может хотеть другого мужчину. И самое страшное, что это не вызывает во мне отвращения. Это вызывает страх, да. Панику. Но не отвращение. И это делает меня предателем вдвойне. Потому что я не только не соответствую — я ещё и не хочу соответствовать. Не так. Не сейчас. Огонь в камине с треском проглотил очередное полено, выбросив сноп искр. Тень Чонгука на стене дрогнула. — Ты хочешь знать, почему я так боюсь потерять эту роль? — Тэхен говорил теперь, глядя на свои ноги, на носки, один из которых был тем самым, спасшим их. — Потому что, если я её потеряю… мне не на что будет опереться. Отец… он не бог. Он человек. Уставший, с грустными глазами человек, который пахнет хлебом и разочарованием. Но он — мой маяк. И если я признаю, что его маяк светил не туда, или что я не могу пойти туда, куда он светил, тогда что останется? Кто я тогда? Это был самый страшный вопрос из всех. Без ответа. Чонгук медленно повернулся. Его лицо было бледным, но глаза горели тёмным, почти лихорадочным огнём. — Ты — тот, кто выжил в зеркальном лабиринте, заметив деталь, которую пропустил я. Ты — тот, чья боль синхронизировалась с моей так, что я увидел историю, которую от меня скрывали. — Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, пока не остановился в двух шагах от Тэхена, смотря на него сверху вниз. — Ты можешь называть это «омегой», «сосудом», «аномалией». Но это — факты. Не мнение твоего отца. Не правила этого мира. Факты. Вот что должно быть маяком. Даже если они ведут в тёмную, неизвестную воду. Тэхен поднял голову. Он смотрел на Чонгука — на его резкие черты, на тень усталости вокруг глаз, на тонкие губы, сжатые в твёрдую линию. Он видел не принца. Он видел человека, который тоже боится. Который тоже потерял почву под ногами. И который, несмотря на это, стоит. И говорит ему встать. Чонгук для Тэхена мужчина, такой же сильный и уверенный, как его отец, не смотря на страх и эмоции, которыми он поделился с ним. Они совсем не похожи, но что-то их все-таки объединяет. — А что насчёт того… что я чувствую? — прошептал Тэхен. Это было опасней, чем говорить об Ордене. В тысячу раз опасней. Чонгук замер. Долгое, бесконечное мгновение он просто смотрел. Потом его взгляд упал на камин, на языки пламени. — Моя обязанность — защищать тебя. Как наследника престола и как… того, с кем я связан. Моё желание… — он сделал паузу, подбирая слова с осторожностью сапёра, — не имеет значения. Оно — слабость. А слабость ведёт к ошибкам. Ошибки ведут к гибели. Это уравнение, которое я усвоил с молоком матери. И как мы можем быть уверены, что это полностью наши чувства, а не тех существ из видения? — Но ты же только что сказал, что факты — маяк, — тихо настаивал Тэхен, чувствуя, как по его жилам разливается странная, новая смесь отчаяния и дерзости. — Факт в том, что эта «слабость» спасла меня в зеркалах. Ты пришёл из-за неё. — Я пришёл, чтобы прекратить невыносимое ощущение, — поправил его Чонгук, но в его голосе не было прежней железной убеждённости. Была усталость. — И да, возможно, это спасло тебя. Но что, если в следующий раз она заставит меня принять неправильное решение? Что, если из-за нее я опоздаю на долю секунды? Как тот демон на поле? Как мой дядя? В его голосе впервые прозвучал надрыв. Скрытый, едва уловимый, но настоящий. Страх не за себя. Страх — повторить судьбу. Стать тем, кого презирают, кого жалеют, о ком говорят «сломался из-за глупых чувств». Тэхен вдруг понял. Чонгук боялся не его. Чонгук боялся того, что он в нём вызывает. Боялся стать другим человеком. Таким же, как боялся Тэхен. Они смотрели друг на друга через узкую полоску ковра, и расстояние между ними было не физическим. Оно было вымощено страхами их отцов, ожиданиями миров, из которых они выпали, и ужасом перед тем, что может родиться, если эти страхи отбросить. — Я не знаю, что делать, — признался Тэхен, и в этом признании не было слабости. Была усталая ясность. — Я не знаю, как быть тем, кем я стал. Но я знаю, что не хочу, чтобы из-за меня тебя сломали. Чонгук усмехнулся. Сухо, беззвучно. — Слишком поздно для таких мыслей. Они уже охотятся и за мной. Дневник Вергилия… он не просто говорит, что я — потомок «хирурга». Он говорит, что моя кровь — ключ к ритуалу. Они захотят заполучить нас обоих. Так что твоё благородное желание… — он махнул рукой, — немного запоздалое. Мы в одной лодке, Тэхен. И лодку эту уже начали раскачивать. Назвав его по имени. Не «омега», не «сосуд», не «идиот». Тэхен. Это прозвучало так просто и так сложно одновременно. — Значит, что? — спросил Тэхен, поднимаясь на ноги. Плед соскользнул с его плеч. — Мы будем сидеть и бояться? Ты — стать слабым, я — стать… неправильным? Пока они не придут и не сделают с нами то, что хотят? — Нет, — ответил Чонгук резко. Его глаза загорелись знакомым, холодным огнём расчёта. — Мы будем учиться. Учиться контролировать эту связь. Использовать её как инструмент, а не как уязвимость. Ты научишься не фонить эмоциями на всю вселенную. Я научусь фильтровать твой шум и использовать данные. Мы превратим нашу аномалию в оружие. Это был Чонгук, которого Тэхен знал — практичный, безжалостный, сфокусированный на решении. И в этой конкретной ситуации это было облегчением. — А что насчёт… остального? — рискнул спросить Тэхен. — «Остальное» придётся… отложить, — сказал Чонгук, и его взгляд скользнул по Тэхену, быстрый, оценивающий, прежде чем снова уйти в сторону. — До тех пор, пока не будет решен вопрос с Орденом. Пока мы не будем в безопасности. Если вообще будем. «Если вообще будем». Эти слова повисли в воздухе холодным предупреждением. — Ладно, — вздохнул Тэхен. Он почувствовал странную пустоту — не разочарование, а скорее, приостановку. Как будто тяжёлую дверь захлопнули, но не на засов. — Значит, тренировки. Когда начинаем? — Завтра утром, — Чонгук уже снова стал тем самым командиром. — А сейчас тебе нужно спать. Твоё эмоциональное состояние напоминает разбомбленный вокзал, и мне нужно, чтобы к утру там был хотя бы относительный порядок. Он повернулся, чтобы уйти в свой кабинет, но на полпути остановился, не оборачиваясь. — И, Тэхен… — он запнулся, словно слова не хотели выходить. — Тот хлеб, который ты не принёс. Он, наверное… пах лучше любого магического эликсира. Простота часто сильнее сложности. Не забывай об этом. И он ушёл, закрыв за собой дверь в кабинет с тихим, но чётким щелчком. Тэхен остался один у гаснущего огня. Он поднял плед, снова завернулся в него и сел, прижавшись спиной к тёплому камню камина. В груди бушевал ураган из обломков старой жизни и ростков чего-то нового, страшного и неизбежного. Отец… его маяк. Который светил на образ мужчины, не знающего слабости, не знающего сомнений, не знающего любви к другому мужчине. Маяк, который теперь казался далёким, как звезда, погасшая тысячи лет назад, но свет которой только долетел. А здесь, в этой холодной комнате, был другой маяк. Сломанный, мигающий неровным, опасным светом, ведущий в бурные, незнакомые воды. Маяк, который сам боялся собственного света. Тэхен закрыл глаза. Он больше не знал, кто он. Сын пекаря? Омега? Сосуд? Предатель? Возможно, всё вместе. Возможно, что-то ещё, чему не было имени. Но он знал одно: он не один. Рядом был тот, кто понимал цену отцовских заветов. Тот, кто тоже боялся сломаться. И пока они были вместе — два предателя, две аномалии, два сломанных маяка в одном шторме, — может быть, у них был шанс. Не стать теми, кем их хотели видеть отцы. А стать теми, кому суждено выжить. Он уснул там же, у огня, под шёпот догорающих поленьев, и впервые за многие дни его сон был глубоким и без сновидений. А в кабинете за стеной Чонгук сидел в темноте, уставившись в стопку пергаментов, не видя букв, и чувствовал, как тревожный, колючий комок в груди понемногу, с невероятным усилием воли, начинает рассыпаться, сменяясь чем-то другим. Чем-то, что он не решался назвать, но что пахло не паникой и болью, а тихим, хрупким спокойствием. За окном кровавая луна плыла по небу, освещая башни академии, и где-то в её свете тени с символами полумесяца уже готовили следующий ход. Но здесь, в этой комнате, на этой ночи, было перемирие. Хрупкое, временное, построенное на взаимном признании в собственном предательстве. И этого, возможно, было достаточно. Чтобы начать.