Ты будешь моим, Ангелочек

Вот уже вторые сутки тишина в апартаментах после возвращения из архива была не облегчающей, а удушающей. Она висела между ними плотной, колючей пеленой. На столе лежала папка с протоколом, но её металлические листы мерцали теперь не как ключ к спасению, а как свидетельство чего-то невысказанного. Чонгук стоял у камина, спиной к комнате, к Тэхену. Его поза была не просто напряжённой — она была отстранённой. Стена. Холодная, непроницаемая. Он мысленно возвращался к словам хранителя: «Богоподобный». К тому, как эльф смотрел не на него, принца, а на это недоразумение в мятом плаще. И к тому, как Тэхен отвёл глаза, когда его спросили: «Что ты сделал?». — Мы не можем оставаться здесь, — голос Чонгука был лишён всякой интонации, звучал как скрежет камня. — Архивариус доложит или уже доложил. Даже его… странная снисходительность не отменит факта взлома. Тэхен сидел на краю дивана, сгорбившись. Он чувствовал не просто усталость. Он чувствовал ледяную волну сомнений, исходящую от Чонгука. Та самая связь, которую они только начали осваивать, теперь работала против них, транслируя не координацию, а разлад. Чонгук не верил ему. И этот холод был страшнее любого крика. — Куда? — глухо спросил Тэхен. — Есть место. Домик у границы Чудова поля. Он под защитой семьи, но не настолько очевидно. — Чонгук обернулся. Его взгляд был аналитическим, изучающим, как будто он впервые видел Тэхена и пытался найти скрытые механизмы в его конструкции. — Собери необходимые вещи. Только необходимое. Мы выдвигаемся этой ночью. Тэхен кивнул, не в силах вымолвить больше ни слова. Эта холодность резала глубже, чем страх. Он чувствовал себя предателем, хотя не сделал ничего или сделал? Что-то в нём отозвалось, что-то чужое и пугающее. Чонгук не может этого не чувствовать, правда же?

***

Путь через ночной ботанический сад должен был быть короткой прогулкой к точке телепортации на краю территории академии. Но воздух здесь, под стеклянными куполами, был всегда странным — густым от влаги, тяжёлым от дыхания тысяч магических растений. Они шли по узкой тропинке меж гигантских папоротников и свисающих лиан, и тишина между ними звенела. Чонгук шёл на шаг впереди, не оглядываясь. Тэхен следовал за ним, чувствуя, как с каждым шагом щель недоверия растёт, превращаясь в пропасть. Ему хотелось крикнуть: «Я не знаю, что это было, ты пень с глазками! Дед инсайд, 1000-7 бой!». Но слова застревали в горле комом стыда и нежеланием получить от альфы того самого «леща». Ведь хранитель назвал его «Богоподобным». Хотя кто знает, может дед просто очки забыл надеть. Именно в этот момент, когда его собственные мысли кричали громче всего, мир раскололся. Не со звуком, а с ощущением. Как будто гигантский колокол ударил в тишину, но не для ушей — для самого нутра. Воздух перед Чонгуком сгустился, помутнел и рухнул вниз, словно невидимая завеса, отделяя его от Тэхена. Тропинка исчезла. Вместо неё возникла стена из тумана цвета старой крови, плотная, непроницаемая и абсолютно немая. Да уж, локация для празднования Хэллоуина так себе. Галя, у нас отмена! — Чонгук! — крикнул Тэхен, делая шаг вперёд. Его голос не имел эха. Он поглотился этой багровой мглой. Он протянул руку — и пальцы упёрлись не во влажную прохладу тумана, а во что-то тёплое, пульсирующее, живое. Оно оттолкнуло его с лёгкой, но непреодолимой силой. И заговорил отец. Не снаружи, изнутри. Голосом, который Тэхен слышал лишь в самых страшных кошмарах — не гневным, а усталым от разочарования. «Сынок… Зачем ты лжёшь ему?» Тэхен замер, леденея. Это был не просто голос. Это было чувство. Давящее, знакомое чувство, что ты подвёл самого важного человека в своей жизни. «Ты же видишь, он тебе не верит. И он прав. Ты что-то скрываешь. В тебе есть что-то… чужое. Ты же это чувствовал у того эльфа, и он это почувствовал. Ты уже не мой мальчик. Ты стал тем, от кого такие, как он, должны защищать мир. Ты — угроза, милый. Чонгук не поверит предателю, ведь ты уже предал однажды, а предавший однажды – предаст дважды. Я растил тебя один, без матери и как ты отплатил мне?» Слёзы выступили на глазах сами собой. Это была не иллюзия. Это была вывернутая наизнанку его собственная вина, его страх, поданный ему под соусом единственной правды, в которую он верил, — правды отцовского суда. Он рухнул на колени на влажную землю, не в силах вынести тяжести этих слов. «Папа… я не хотел… я не знаю, что со мной…». Жалость к себе, к отцу, к Чонгуку и неподъемное чувство вины стали отличной приправой для варева отчаяния, в котором медленно и мучительно тонул Тэхен. А по ту сторону кровавой завесы Чонгук стоял лицом к лицу со своим кошмаром. Туман перед ним не был непроницаемым. Он был зеркальным. И в нём отражался не он. Отражался другой. Мужчина с его же гордым изгибом бровей, но с глазами, потухшими от горя. Дядя. Тот, чьё имя в семье произносили шёпотом, как проклятье. Призрак улыбался. Губами, потрескавшимися от мороза и забытых слов. «Маленький принц, наконец-то добрался до сути, да? Он тебе лжёт. Ты это видишь и все-все чувствуешь. Такая удобная связь… Она ведь показывает не только страх, а? Она обличает лжецов.» Чонгук молчал. Всё его существо сжалось в тугой, болезненный узел. Это был не внешний враг. Это был голос его собственной, отравленной сомнениями логики. «Он не тот, за кого себя выдаёт, в нём что-то есть. Что-то, что заставило старого эльфа дрогнуть. Ты думаешь, это случайность? Ты думаешь, твоя драгоценная кровь — единственный ключ? Он — второй. И он от тебя это скрывает. Потому что не доверяет или потому что ждёт своего часа. Вдруг это ловушка, проделки Ордена, физически им тяжело к тебе подобраться, а вот действовать так… Вполне в их стиле.» Призрак сделал шаг из тумана, и от него пахло холодным пеплом и коньяком, которым пытались затопить отчаяние. «Повторишь мой путь, племянник. Полюбишь того, кто в конце концов предаст. Из-за слепоты. Из-за глупой веры. Сломаешься. И он… он будет следующим в их коллекции. Сосудом, который они наполнят твоей же силой, вырезанной из тебя через боль. Твой отец был прав. Чувства — слабость. А твоя слабость теперь имеет русые волосы и пахнет проблемами.» Чонгук почувствовал, как по его жилам разливается яд этих слов. Они находили отклик в самой тёмной части его души — в той, что сомневалась, боялась, что его первый порыв защитить был ошибкой. Что его связь с Тэхеном — не дар, а ловушка, расставленная самой судьбой. По ту сторону барьера Тэхен уже почти не боролся. Голос отца звучал как приговор, подтверждая все его худшие опасения. Он был обузой. Аномалией. Потенциальным оружием в руках врага. «Он пожалеет, что связался с тобой. Пожалеет, что не отдал тебя им сразу». И в этот момент полного крушения, когда Тэхен готов был сдаться, чтобы прекратить эту боль, он почувствовал не взрыв, а проникновение. Сквозь багровую пелену иллюзий, сквозь шепот отца, в самую глубину его отчаяния вонзилось одно-единственное, кристально ясное ощущение. Не образ, не слово. Запах. Горький, тёмный, обжигающий – запах кофе. Того, что варил Чонгук. Смешанный с едва уловимым, холодным оттенком кожи и неловких моментов. Это аромат, того, кто делал овсянку на миндальном, кто молча стоял за дверью, когда его мучали видения, того, кто обнажал душу у камина и аккуратно держал за руку, когда было страшно. Это был не призыв. Это был факт, брошенный в лицо лжи. Самый простой и непреложный факт их странного сосуществования: Чонгук рядом и он реальный, а не идеальный. И он пах вот так. Тэхен вздрогнул, поднял голову. Слёзы текли по щекам, но в них появилась ярость. Ярость на голос, который смел использовать любовь его отца как оружие. Он вцепился в этот запах, как утопающий в соломинку. И в ответ, из последних сил, не умея ничего другого, он послал в сторону Чонгука не мысль, не образ, а своё собственное, самое сильное чувство в этот миг. Голод. Дикий, животный, тоскливый голод по тому самому, простому вкусу хлеба из дома. Голод по чему-то настоящему, неискажённому, реальному для него. На своей стороне кошмара Чонгук, захлёбываясь в логике поражения, внезапно ощутил это на языке. Не запах, а вкус чего-то теплого и родного. Лёгкой горчинки поджаристой корочки, простоты и честности. Такой оглушительной, такой неотразимой честной тоски по дому, что она на секунду смыла всю горечь сомнений. Этот вкус являлся образом - образом Тэхена тем, кем он был на самом деле. Хрупким омегой с пшеничными волосами и бронзовой, как горбушка свежего ржаного хлеба, кожей, с мягкой чудной улыбкой. С его Тэхеном не соскучишься, он забавный, эмоциональный, хнычет постоянно. Не сосуд, не угроза, не богоподобное нечто. Это тот идиот, который тоскует по хлебу посреди магического ада. Который ноет, хнычет и светится, как дурацкая новогодняя гирлянда, когда у него что-то получается. Его родной, нелепый и настоящий… И этого было достаточно. Достаточно, чтобы Чонгук наступил на горло собственному страху и сомнениям, рванулся вперёд не к призраку дяди, а сквозь него. Кровавый туман взвыл, когда в него врезалась не физическая сила, а сфокусированная воля, подкреплённой этой безумной, простой правдой. Он пробил барьер не магией, а желанием — желанием добраться до источника этого вкуса, желанием защитить. Туман лопнул с хлопком, похожим на треск костей. Они оказались в двух шагах друг от друга, посреди растерзанной тропинки. Чонгук дышал тяжело, в его глазах бушевала буря — ярость, остатки страха, и что-то новое, ослепляющее и неуместное. Тэхен смотрел на него широко раскрытыми, мокрыми глазами, полными такого же немого вопроса. Ни мысли, ни слова не успели оформиться. Чонгук закрыл расстояние между ними одним стремительным шагом. Его руки впились в плечи Тэхена не для того, чтобы оттолкнуть или поддержать. Он притянул его к себе грубо, почти жестоко, и его губы обрушились на губы Тэхена. Это не было нежностью. Это было вторжением. Проверкой. Попыткой на вкус, на ощупь, на суть найти ту самую правду, которую только что почувствовал. Убедиться, что за этим вкусом хлеба, за этим запахом кофе стоит что-то реальное, а не ещё одна хитрая иллюзия. Его поцелуй был отчаянным, требовательным, лишённым всякой грации, полным горечи сомнений и обжигающего страха потерять нить истины. Тэхен замер на мгновение, потрясённый, затем его тело ответило само — не страстью, а с таким же отчаянием. Он вцепился в плащ Чонгука, прижимаясь к нему, отвечая на этот яростный, пугающий поцелуй, потому что в нём была реальность. Боль, страх, гнев — всё что угодно, только не сладкий, убивающий голос отца. Это было подтверждением: он здесь. Они оба здесь. Живые. Сломанные. Запутавшиеся. Когда Чонгук резко оторвался, они оба тяжело дышали. Их лбы почти соприкасались. В глазах Тэхена стояли слёзы, в глазах Чонгука — та самая буря, теперь смешанная с шоком и полным, абсолютным смятением. Никто не произнёс ни слова. Весь сад, вернувшийся к своему обычному ночному гулу, был свидетелем их тишины. Этот поцелуй ничего не решил. Он не стал признанием, не стал началом. Он стал новой трещиной — более глубокой и опасной, чем все предыдущие. Теперь между ними висело не только недоверие и общие видения. Теперь между ними висел этот внезапный, яростный вкус друг друга — вкус, который спас их от иллюзии и вверг в новый, совершенно незнакомый хаос. Чонгук отступил на шаг, его лицо снова стало маской, но теперь это была маска, под которой бушевал пожар. Он отвернулся, резким движением поправил воротник. — Идём, — его голос сорвался, был хриплым. — Ловушка могла быть сигналом. Нас нашли. Тэхен молча кивнул, проводя тыльной стороной ладони по губам, пытаясь стереть ощущение, которое уже въелось глубже в кожу. Он последовал за Чонгуком, и каждый их шаг теперь отдавался не только в тишине сада, но и в оглушительном гуле вопросов, на которые у них не было ответов. Их связь не стала прочнее. Она стала неизмеримо сложнее.

***

Утро. Комната Намджуна. Солнце било в глаза, Намджун стоял перед зеркалом, туго затягивая шнуровки на грубых тренировочных штанах. В последнее время он делает все возможное, чтобы заглушить назойливый рой в голове. Работа, готовка, тренировки, чтение – в голове один вампир. Его взгляд снова и снова цеплялся за отражение собственной челюсти, линии скул. Туда, где неделю назад, в пьяном угаре ярости и похоти, в изящную шею вампира вошли его клыки. Не для защиты. Не для охоты. Для метки. Вернее, для того, что могло бы быть ею, если бы природа не была искажена до основания. Он снова видел то утро. Косые лучи на разметанных простынях. И на бледной, совершенной шее Джина, там, где пульсировала жила, — два идеальных, глубоких прокола. Его следы. На вампире. Это пиздец, братцы… В памяти всплыл голос старейшины, звучавший на каждом клановом сборе, сухой и неоспоримый, как закон: «Они — красивые куклы. В них нет звериного духа, нет истинной сущности, наша природа отторгает их. Оборотень не может оставить на вампире ничего, кроме шрама. А шрам — это не связь. Это напоминание о твоей слабости, о том, что ты опустился до уровня смазливого трупа». И вот теперь он, Намджун, стоял с этим «напоминанием» в своей крови — не на своей коже, а в своей памяти, в мышечном воспоминании о том, как его челюсти смыкались, а внутренний зверь рычал от обладания. Обладания тем, что по всем законам его рода было недостойно, пусто, лживо. А Джин… А Джина это не волновало вовсе, он проснулся, потянулся, и его пальцы скользнули по этим отметинам не с ужасом, а с любопытством коллекционера, нашедшего редкий изъян на драгоценности. «Ох, а это что за диковинка? Неужели твой внутренний котик решил, что я ему принадлежу? Смелая претензия». Каждый раз, когда Намджун бросал взгляд на шею Джина, тот лишь злорадно улыбался и язвил: «Успокой икоту, герой. Чтобы узнать, приживётся ли такое на мне… нужно время. Неделя. Может, две. Моя физиология… сложна. Она может отторгнуть это как инородное тело. Или» — он специально, а может и нет делал паузу, заставляя большого грозного оборотня замереть, — «или начать адаптироваться. Мы подождём. А пока можешь любоваться на свое творчество. На память о том, как ты вышел за рамки инструкции к стручку». Творчество. Адаптация. Слова, от которых кровь стыла в жилах. Это была не метка оборотня в чистом виде — это было кощунство. Нарушение древнего, негласного закона. Его зверь проявил интерес к тому, что должно быть ему противно. И теперь этот интерес висел на шее у Джина, как вызов всей его природе, его роду. И самый страшный вопрос, который грыз Намджуна изнутри: а если Джин не просто издевается? Если эти укусы и правда могут «прижиться», стать чем-то? Что это будет? Уродливая пародия на связь? Или нечто новое, непонятное и оттого вдвойне пугающее? Он резко дёрнул шнуровку, больно стянув узел. До занятий — полчаса. Нужно было пройти в преподавательскую. Обычное дело. Если бы не этот каменный ком в груди — смесь стыда, страха и того самого, запретного инстинкта, который тихо шептал: «Моё». Преподавательская. Комната пахла пылью и засохшими травами. Намджун рылся в шкафчике, когда воздух за его спиной сгустился и наполнился холодным, цветочным ароматом, знакомым до дрожи. — Наш суровый профессор уже излучает утреннее флюиды раздражения, — прозвучал сладкий голос с порога. — Вдохновляюще, как истинный кот. Намджун медленно обернулся. Джин стоял в дверях, залитый утренним светом, в своём проклятом бордовом кафтане. И его шея, та самая, была намеренно открыта высоким вырезом. Кожа была безупречно гладкой, бледной. Следов не было видно. Ни синяков, ни шрамов. Либо вампирская регенерация уже сделала своё дело… либо то, что он оставил, ушло глубже, под кожу. — Джин, — голос Намджуна прозвучал как предупреждающий рык. — О, просто заглянул поделиться новостью, — вампир вошёл, бесшумно закрывая дверь. Его движения были плавными, неестественными для мира живых, и от этого по спине Намджуна пробежал холодок древней вражды. — Наши общие подопечные, кажется, устроили ночную экскурсию в Запретный фонд. Весьма рискованно. Нам стоит, пожалуй, скоординировать усилия. — Координировать? — Намджун фыркнул, отворачиваясь к шкафу, пытаясь скрыть, как его взгляд снова и снова цепляется за эту чистую, обманчивую шею. — Ты хочешь сказать, ты будешь что-то делать, кроме как стоять и отпускать язвительные комментарии? — Я делаю массу полезного, — Джин приблизился. Теперь между ними был только старый дубовый стол. От него пахло стариной и чем-то металлическим, глубинным — запахом вампирской сущности, которая всегда казалась оборотням пустой и холодной. — Например, я наблюдаю. И вижу, как мой суровый коллега сегодня особенно… напряжён. Шея не болит? — вопрос прозвучал невинно, но был отточен, как лезвие. Намджун вздрогнул, будто его хлестнули. — При чём тут моя шея? — О, просто интересно. Ведь если что-то оставляет след, это что-то должно и само испытывать… отдачу. Эхо. Особенно если это что-то — породистый оборотень, чья природа бунтует против собственных действий. — Джин положил кончики пальцев на стол. Они были бледными и выглядели хрупкими. Намджун помнил их силу. — Твой род столетиями учил тебя, что мы — ничто. Пустота. А теперь твой зверь заявил иначе. И тебе страшно. Не за меня. За себя. За то, кем ты становишься. Каждое слово било точно в цель, обнажая ту самую гноящуюся рану сомнения. Намджун стиснул зубы, чувствуя, как под кожей на его спине пробегает непроизвольная дрожь — отзвук той формы, которую он с таким трудом держал в узде. — Ты ничего не понимаешь в нашей природе. — Возможно. Но я начинаю кое-что понимать в твоей, — Джин склонил голову набок. Его взгляд стал пристальным, изучающим, почти клиническим. — Она конфликтует сама с собой. И этот конфликт пахнет страхом. Будь осторожен милый, мертвечина вроде меня питается страхом таких сладких кошечек, как ты. Это было слишком. Намджун резко выпрямился, его плечи напряглись. — Если ты пришёл, чтобы издеваться… — Я пришёл напомнить, — Джин перебил его, и в его голосе внезапно исчезла вся игривость, осталась лишь стальная, опасная поволока. — Что мы теперь в одной лодке, Намджун. Не только из-за мальчиков. Из-за того, что ты наделал. Ты впутал нас обоих в эксперимент, результат которого неизвестен. И пока мы ждём, ты будешь сотрудничать. Без твоих вспышек гордости и попыток убежать от последствий. Потому что если это и правда «приживётся» — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то нечитаемое, древнее и пустое, что заставило Намджуна по-настоящему похолодеть, — то убежать тебе уже не удастся. Даже если весь твой клан будет рычать от ярости. Теперь твоя природа — против тебя самого. Весело, правда? С этими словами он развернулся и вышел, оставив Намджуна одного в тишине, которая теперь гудела от его собственного учащённого сердцебиения. Он провёл ладонью по лицу и снова посмотрел на дверь, в пустоту коридора. Страх, который он чувствовал, был уже не абстрактным. Он был конкретным и двуликим. Первое лицо — род и позор, с которым ему придется столкнуться. Второе лицо — Джин. Существо, которое могло принять его укус как яд или как начало какой-то чудовищной игры, правила которой знал только он сам. И Намджун, заложник собственного инстинкта, стоял между ними, чувствуя, как почва вековых убеждений уходит у него из-под ног, а вместо неё остаётся лишь зыбкая, страшная неизвестность, пахнущая холодными цветами и кровью.